Копье - Эл Лекс

шпили каменных башен, словно бы подсвеченные мощными прожекторами снизу-вверх, сверкающие в лучах явно искусственного белого света полусферические крыши, выложенные бликующей плиткой — все, что было видно из-за крепостной стены, — выглядело как кусок картинки, как один из тех городов иного мира, что, по словам некоторых свидетелей, можно разглядеть в Северном Сиянии. Совершенно нереальным, невозможным, не могущим существовать в краю трескающейся от жары земли и высохших деревьев. Город жил даже ночью — из-за стены доносился хоть и тихий, но вполне отчетливый гул сотен голосов.

И даже стража на городских воротах не спала, да и сами ворота были открыты, будто бы на дворе никакая не ночь, а самый что ни на есть разгар дня. Впрочем, для стражей оба времени суток, судя по всему, являли собой знаменитую аксиому Эскобара — благодаря трем каким-то мощным источникам белого, явно искусственного, света, настолько ярким, что их даже рассмотреть толком невозможно было, на площадке перед воротами было идеально светло. Настолько идеально, что объекты, попавшие в этот свет, будто бы даже переставали отбрасывать тени.

Нет, стоп.

Тени и правда пропадали. Ни у одной из трех торговых телег, что досматривали перед нами, не было тени. Не было их у людей, сопровождающих груз и что-то мне подсказывало — даже если прямо тут разбить навес из простой ткани, растянутой на четырех палках, даже под ним не будет тени.

Чудеса, да и только. Судя по всему, для здешней стражи выражение «скрываться в тени» было не просто фигурой речи, а самой что ни на есть горькой правдой.

Сами стражи тоже были чудесатее некуда. Имея представление о Шалихаде только по рассказам Торы, я ожидал увидеть некий аналог японской культуры с их бумажными домами, оскаленными масками, небольшим ростом среднего представителя расы, и, конечно, узкими глазами.

Но нас встречало пол-десятка рослых крепких мужчин вполне привычной наружности, разве что глаза чуть глубже посажены, да брови погуще. У каждого была борода, у кого-то модная тонистарковка прямиком из ближайшего барбершопа, у кого-то наоборот — моток колючей проволоки по пояс, за которым даже возраст носителя определить было решительно невозможно. Одеты все были одинаково — в небольшой легкий пластинчатый доспех с коротким рукавом все из тех же тонких пластин, поверх которого — безрукавка из тонко выделанной кожи с каким-то тиснением. Ноги по середину бедер прикрывали пластинчатые поножи поверх изумрудно-зеленых, как ранняя весенняя листва, матерчатых штанов, заправленных в высокий, почти по колено, кожаные сапоги с тонкой платформой на пятке. Голова каждого стражника была замотана зеленым же платком на манер тюрбана, из которого торчал железный шишак легкого шлема, не скрывающего лица, а свободный конец тюрбана свисал с плеча, как длинный шарф — почти по колено. Не удивлюсь, если во время песчаных бурь стражники заматывают лицо, оставляя только узкие щелочки для глаз.

Вооружен каждый стражник был длинным изогнутым мечом в ножнах на поясе слева, и коротким луком в налуче, одновременно исполняющем функцию колчана, на бедре справа. Еще за спиной каждого стража висел небольшой, с полметра в диаметре, круглый щит.

Нет, это явно не самураи. Скорее уж сарацины какие-то.

Когда последняя телега скрылась за стенами города, стражи обратили внимание на нас. Один из них — тот, что с модной бородкой, подошел и обратился ко мне:

— Светлой ночи. Что привело вас в Шалихад?

Я беспомощно глянул на Тору, не зная, что ответить.

— Простите, мы не говорим на шали. — вмешалась Тора. — А мой спутник вообще плохо разговаривает, давняя травма.

Страж без вопросов повернулся к ней и повторил все те же вопросы, что задавал мне, только слегка перефразировав:

— Светлой ночи. Зачем… прибыли в Шалихад?

По ходу, женщины тут не сильно в почете, раз в разговоре с ней страж ведет себя явно грубее, чем когда обращался ко мне.

Впрочем, Тора не обратила на это внимания, и ответила как ни в чем ни бывало:

— Путешествуем. Мы странствующие артисты, зарабатываем тем, что даем представления в городах и пересказываем истории, услышанные где-то в других краях.

— Хорошо. — кивнул страж. — Напоминаю вам, что в городе двигаться на… лошадях можно только если это… э-э-э… повозка, либо если имеется особое… разрешение. Всем прочим полагается вести… лошадей… руками.

Шалихадец изъяснялся как-то косноязычно, постоянно делая паузы между словами, будто вытягивая их, сопротивляющихся, из собственного лексикона за хвосты. Словно он говорил на каком-то плохо знакомом языке, или, вернее сказать, на языке, который он условно знает, но вся практика ограничивается занятиями в школе, половину из которых он прогулял. Примерно так же я объяснялся с одним американским туристом, который отбился от группы и пытался выяснить, как ему пройти в его гостиницу. И это при том, что я учил английский тринадцать лет и думал, что я его знаю.

— Оружие… есть? — снова поинтересовался страж.

Тора с улыбкой развела руками и побряцала седельными сумками, показывая, что даже если бы и было, то деть его было бы некуда.

— В городе запрещено… оружие длиннее… локтя. — хмурясь, выдавил из себя страж. — Напоминаю.

— Спасибо. — включив очаровательную дурочку, прощебетала Тора. — Мы можем проезжать?

— Проезжайте. — кивнул страж, махнул куда-то себе за спину и отошел. Решетка, перекрывающая въезд в город, шустро поползла наверх, открывая путь. Мы тронули лошадей, и, когда отъехали достаточно далеко, чтобы нас точно не услышали, я обратился к Торе:

— В Шалихаде тоже женщин не держат за людей?

— Почему «не любят»? — не поняла Тора. — И что значит «тоже»?

— Ну… — я задумался, пытаясь подобрать слова так, чтобы она меня поняла правильно. — В моем мире есть похожие… Ну, как минимум с виду похожие страны — Иран там, Пакистан, еще какие-то… Так вот у них там в порядке вещей, что женщина вообще не считается человеком, она как бы приложением к мужчине идет. Не может работать, не может иметь собственного мнения, ни на что не претендует, и постоянно всем всё должна.

— Бред какой-то! — фыркнула Тора. — Нет, здесь не так! Просто здесь принято незнакомым мужчинам обращаться к другим мужчинам, а женщинам наоборот — к женщинам. Ну, то есть, если бы там была стражница-женщина, то она бы сразу обратилась ко мне, а не к тебе.

— Тогда почему он все же говорил с тобой?

— Потому что я ему сказала, что ты не говоришь, ты же