Улыбка мертвеца - Тим Волков

— А сейчас? — спросил Иван Павлович. — Он же, кажется, уже не работает в больнице?

— Да, — вздохнул Березин. — Лет пять назад ушел. Здоровье подвело. Подагра замучила, сердце шалит. Ему тяжело подолгу стоять у стола, да и зрение уже не то. Но прием ведет на дому, частным образом. К нему очередь, Иван Павлович. Люди едут из соседних городов, села приезжают. Он берет недорого, многим вообще бесплатно помогает. Говорит: «Деньги — бумага, а жизнь — одна».

Иван Павлович слушал, и перед ним вставал образ старого, больного, но мудрого врача, посвятившего жизнь служению людям. Именно таким Замятин и показался ему при встрече на берегу, именно таким он выглядел за ужином — уставшим, но сохранившим ясность ума и теплую, чуть печальную мудрость.

— Он вообще много говорит о смерти в последнее время? — осторожно спросил Иван Павлович.

Березин задумался.

— Вы знаете… я раньше не замечал. А вот вчера, за ужином… — Он запнулся. — Вы же слышали, что он говорил? Про то, что смерть иногда — милосердие?

— Слышал, — кивнул Иван Павлович.

— Я никогда не слышал от него такого, — признался Березин. — Он всегда боролся за жизнь до последнего. Помню, ребенка привезли, безнадежного совсем, все врачи сказали — не жилец. А он трое суток не отходил, и выходил. Говорил: «Пока есть хоть искра, надо дуть, а не гадать, погаснет или нет». А тут вдруг…

Он замолчал, и в тишине подвала было слышно только, как капает вода где-то в углу.

— Может, возраст, — неуверенно предположил Березин. — Люди к старости о душе думают. О том, что будет после. Может, он просто… устал? Столько смертей видел, столько боли…

— Может быть, — согласился Иван Павлович, но в голосе его не было уверенности.

Он вспомнил вчерашний вечер. Уютную столовую, Варвару Тимофеевну с ее пирогами, тихий свет лампы. И Замятина, который говорил о смерти так спокойно, так… философски, будто речь шла о погоде или о видах на урожай.

«Иногда смерть — это не зло. Иногда это милосердие. Иногда это единственное, что может прекратить страдания, когда уже ничего нельзя сделать».

Тогда, за ужином, эти слова прозвучали как мудрость старого человека, много пережившего и много понявшего. Теперь, после того, что они увидели в мозгу Егора, они звучали иначе. Страшно. Зловеще. Как оправдание.

«Если он уходит без боли, без страха, с миром в душе… Может быть, это и есть настоящий покой?»

Иван Павлович вспомнил улыбку Егора. Спокойную, блаженную, счастливую. Таким ли бывает покой? Или это что-то другое?

— Николай Иванович, — сказал он медленно, догадавшись. — А скажите… у Замятина ведь тоже была дочь? Ольга? Которая умерла? Это ведь ее могилу мы нашли на той стороне?

Березин кивнул.

— Была. Давно, лет двадцать назад. Я ее уже не застал, когда пришел в больницу. Говорят, красавица была, умница. Помогала отцу, медсестрой работала. И вдруг умерла. Молодая совсем. Никто толком не знает от чего. Говорили по-разному: и тиф, и несчастный случай, и… — он запнулся.

— И что?

— Не хочу сплетни пересказывать, — твердо сказал Березин. — Я этого не видел, не знаю. А слухи в городе всегда ползут, особенно про таких людей.

Иван Павлович понял: большего от Березина не добьешься. Да и не нужно было. Главное он уже знал.

Замятин — легенда. Гениальный хирург, знающий анатомию в совершенстве. Человек, который умеет делать трепанации. Который тридцать лет резал живых и мертвых. Который потерял дочь при загадочных обстоятельствах. Который теперь философствует о смерти как о милосердии.

И который живет в городе, где люди умирают во сне с улыбкой на лице после точнейшего укола в миндалевидное тело.

— Иван Павлович, — тихо спросил Березин. — Вы думаете… он может быть причастен?

Петров посмотрел на коллегу. В глазах Березина было столько боли, столько нежелания верить в эту страшную мысль, что у Петрова сжалось сердце.

— Я ничего не думаю, Николай Иванович, — ответил он устало. — Пока. Но мы должны проверить все. Любую версию. Даже самую страшную. Даже самую невероятную.

Он поднялся, разминая затекшие ноги.

— Идите по своим делам, наверняка больных очередь уже, — сказал он Березину. — А мне пока нужно еще кое-что обдумать.

Березин хотел возразить, но посмотрел на Петрова и понял: спорить бесполезно. Он молча кивнул и вышел.

Иван Павлович остался один. В подвале было тихо, только капала вода. Три тела лежали на столах, накрытые простынями. И у каждого под простыней — застывшая улыбка.

Иван Павлович уже собрался написать письмо Семашко с предварительными итогами и своими догадками, когда услышал шаги на лестнице. Тяжелые, уверенные, не те, что у санитарок или фельдшеров. Кто-то спускался в подвал неторопливо, с чувством собственного достоинства.

Доктор обернулся. В дверях морга стоял человек.

Лет сорока, коренастый, в кожанке и сапогах, с портфелем под мышкой. Лицо грубоватое, скуластое, глаза маленькие, цепкие, как у хищника. На поясе — кобура. Не из тех, кто носит оружие для красоты.

— Доктор Петров? — спросил он, не здороваясь.

— Да. А вы?

— Заведующий уездным отделом управления, — человек говорил отрывисто, с легким намеком на начальственный тон. — Фамилия моя Копылов. Степан Ильич.

Петров вопросительно поднял бровь. Должность звучала внушительно, хотя он не вполне понимал, что именно она означает в местной иерархии власти. В нынешнее время структура губернских и уездных органов только формировалась, и отделы и управления занимались административно-исполнительными функциями, включая надзор за порядком.

— Чем обязан? — спросил Иван Павлович.

Копылов прошел вглубь морга, брезгливо оглядываясь по сторонам. Запах формалина и смерти, видимо, его не смущал — или он умело это скрывал.

— Дело у меня к вам, — сказал он, останавливаясь в шаге от стола с телом и демонстративно не глядя на вскрытый череп. — Разговор есть.

— Слушаю.

Копылов помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил, глядя куда-то в сторону:

— Вы, доктор, человек в нашем городе новый. Из Москвы. С мандатом от самого наркома. Это мы понимаем, уважаем. Но народ у нас темный, суеверный. Вы уж не обессудьте.

— К чему вы клоните? — прямо спросил Иван Павлович.

— К тому, что люди шепчутся, — Копылов наконец посмотрел ему в глаза. Взгляд был тяжелый, немигающий. — О смерти этой,