Марргаст - Анна Чайка

В другое время я бы с радостью отказался от этого заманчивого предложения. Ярких ощущений мне и без того хватало по роду деятельности. Но после продажи жене старосты Дворов молодящего зелья, почти целиком состоявшего из грязи, нам срочно потребовалось отправиться куда подальше.

– Ты просто устал, – сказал я, ободряюще потрепав перевертыша по холке. – Вот доберемся до деревни, а там найдется теплый угол, мясо на углях, свежий квас – все как ты любишь.

Когда мы нашли нужную тропу, уже совсем стемнело.

Вдалеке мигали слабые огоньки: должно быть, светились окна деревянных срубов. Направившись в ту сторону, мы вышли на поляну и столкнулись с жутковатого вида идолом, выстроганным в теле засохшего дуба. Из самого его сердца на нас скалилась Мать Макошь: ее лицо спокойно совмещало в себе женские и паучьи черты.

«Староверы, значит. Н-да, таких вокруг пальца обвести непросто», – но я не стал высказывать опасения вслух.

В прежние времена считалось: чтобы мольбы были услышаны, богам нужно даровать особое подношение. Не мед, сдобу, ленты и цветы, а кое-что более ценное. Например, баранью кровь.

Поглядев на губы деревяшки, перемазанные чем‐то бурым, я невольно почувствовал подступающую волну тошноты. Что же увидели жители деревни? Они явно напуганы, раз прибегают к старым методам защиты.

Селио, похоже, подумал о том же и глухо заворчал. Из его пасти вырвался пар.

– Прости, друже. Этот крепкий орешек необходимо расколоть, даже если зубы болят.

Я решительно достал из наплечной сумки все необходимое и начал подготовку. Если повезет, кровожадным чудищем окажется обыкновенный мальчишка, излечить которого сможет хорошая порция отцовского ремня, а не «колдовские знаки» на отсыревшей бумаге.

Надев черный плащ, испещренный рунами, поверх одежды, я завязал шнурок у шеи и оправил загибающиеся полы. Натянул остроконечную шляпу. Все почему‐то считали, что у колдуна должен быть именно такой наряд, а я находил его не только нелепым, но еще и крайне неудобным. Напоследок я пририсовал золой из специальной баночки темные круги под глазами и заострил нос, чтобы казаться старше. Семнадцатилетнему пареньку деревенские точно доверять не станут.

– Ну, как?

– От твоей красы шерсть в глотке комом, – усмехнулся волк.

Верно. Существуй колдуны на самом деле, они бы сгорели от стыда. Со стороны казалось, будто огородное пугало обрело жизнь и отправилось ломиться сквозь сугробы. Но раз мазь для мужской силы чаще покупают у чудака в плаще – кто я такой, чтобы спорить?

Наконец мы пришли в деревню. Как обычно, первым делом все обратили внимание не на меня, а на старину Селио. «Это волк, волк!», «Несите оружие!» – приветствовал нас воплями мирный народ Фензино. Когда я приблизился, собравшись встать в отрепетированную позу, один из селян подбежал и схватил меня за рукав.

– Беги, дурень!

– Куда? – опешил я, немного выйдя из образа.

– Туда, где спина заканчивается! Что ж ты?.. Шевелись! Или хочешь, чтобы тебя сожрали?

Чудак попытался оттащить меня в ближайшую избу. От неожиданности я позволил себе на миг утратить контроль над ситуацией. Селио неуверенно рычал. Его быстро окружала враждебно настроенная толпа: в руках у многих были тяжелые дубинки и вилы.

Вот это прыть! Обычно хватало пары резких фраз и самого наличия ручного волка как доказательства моей силы, чтобы жители спешно начинали предлагать ночлег и несли еду. А тут такое…

– Да пусти ты! – Вырвав наконец рукав из цепкой хватки доброхота, я поспешил обратно. Не хватало еще, чтобы моего друга покалечил какой‐нибудь сиволапый медведь!

Селио крутился на месте, стараясь избежать ударов: разок неслабо так куснул самого воинственного мужика за запястье, отчего тот начал выкрикивать грязные слова о матерях всех присутствующих и матери Селио в частности.

Мне потребовалось немалое усилие, чтобы попасть в центр круга. Край плаща зацепился за что‐то острое, так что пришлось повозиться, прежде чем получилось добраться до волка. Сунув ладонь в карман, я набрал в горсть и тут же бросил вниз, под ноги, щепотку горюч-порошка. Когда крупинки коснулись снега, пространство вокруг заполнилось дымом и треском. Нападавшие в испуге шарахнулись прочь.

Представление началось, хоть и с небольшой задержкой.

– Как смеете вы поднимать руку на священного фамилиара спасителя, что пришел вам на помощь? – загрохотал я. – Или сей край не постигла беда, или я здесь не желанный гость? Иль смерти не боитесь, ничтожные?!

От дыма першило в глотке и щипало глаза, но это того стоило. На меня обратили внимание. Вонь вокруг и следы гари на щеках придали моему образу еще большую внушительность. Особенно когда края злополучного плаща начали тлеть.

Толпа застыла, затем молча расступилась, пропустив вперед сутулую женщину. На ней был тулуп с оторочкой, а под ним – традиционное шерстяное платье. Седые волосы были собраны в длинные косы. Смуглый лоб обрамляли массивные височные кольца.

– Кто ты, странник? И почему пришел с диким зверем?

– Я не странник, а Селио не дикий зверь. Вы имеете честь видеть носителя семи Знаков, укротителя нечисти, того, кто окунулся в реку Смородинку и выжил, Константиноса Златного! – Я отчаянно пытался не раскашляться прямо посреди выученной речи. – Слышал, вам помощь нужна.

Она окинула меня тяжелым взглядом.

– Верно. Нужна. Ты можешь нас спасти?

Ко мне устремились взоры всех жителей деревни. Сотни горящих безумных глаз – пугающе много. Волк под рукой хрипло выдохнул, будто попытался предостеречь от необдуманных решений.

– Кто вас потревожил?

– Зло, сударь, – женщина горько усмехнулась, поглядев куда‐то в сторону, – чистейшее зло.

Для отдыха нам предложили дом волхва. Тот сбежал, как только начались странности. Как рассказала Го́да – старейшина, занявшая этот пост после смерти мужа, первыми эти края покинули птицы. Жители заметили, что вокруг больше не слышно карканья ворон, снегири и даже совы – все куда‐то исчезли.

Поначалу в деревне подумали, что чем‐то прогневили Мать Макошь. Но подношение в виде козленка не помогло. Затем на улицах стали появляться отрезанные головы. Когда Года описывала их, на ее лице читался ужас: глаза у несчастных кошек были выколоты, языки разорваны.

Вскоре в Фензино не осталось пушистых мышеловок, и лихо переключилось на собак. А потом пропала младшая дочка гончара Олега. Ее не было несколько дней, а когда девочка вернулась, вся в ссадинах и синяках, то стала другой: злой, угрюмой, сулящей всем мор и голод…

Люди стали бояться спать по ночам. Они попросили помощи в столице, но гонец так и не вернулся с подмогой.

Все это старуха рассказала по пути к нужному дому, а проводив нас до порога, отправилась к себе.

Я раскладывал на столе фальшивые реликвии и обереги, обдумывая