Улыбка мертвеца - Тим Волков

И тут волна, злая, крутая, ударила в борт.

Лодка вздрогнула, накренилась, черпанула воды. Старик выругался так, что, казалось, на том берегу услышали, попытался выровнять, но вторая волна ударила следом, сильнее.

— Держись! — заорал Иван Павлович, но было поздно.

Лодка перевернулась.

Холодная, мутная вода сомкнулась над головой. Петров на мгновение потерял ориентацию, но инстинкт вытолкнул его на поверхность. Он закашлялся, хватая ртом воздух, и увидел рядом Березина — тот отчаянно молотил руками по воде, пытаясь удержаться на плаву.

— Сюда! — крикнул Иван Павлович, хватая коллегу за воротник. — Ко мне! Не брыкайся!

Рядом вынырнул старик Матвей. Он, в отличие от них, держался на воде легко, по-рыбацки, и уже тянул перевёрнутую лодку к берегу.

— Плывите, ироды! — орал он. — Чего встали? Тут мелко уже!

И правда — дно оказалось рядом. Петров встал на ноги, вода доходила до пояса. Березин, кашляя и отплёвываясь, тоже поднялся. Они побрели к берегу, мокрые, грязные, но живые.

Выбравшись на песок, Иван Павлович рухнул на колени, переводя дух. Березин стоял рядом, согнувшись, уперев руки в колени, тяжело дышал. Старик Матвей уже вытаскивал лодку, продолжая ругаться — теперь уже не зло, а скорее для порядка, по привычке.

— Тьфу ты, — выдохнул Березин, выпрямившись. — Живы…

Иван Павлович посмотрел на него, мокрого, с прилипшими ко лбу волосами, с выпученными от пережитого ужаса глазами — и вдруг расхохотался.

Березин уставился на него, не веря своим глазам.

— Иван Павлович? Вы чего?

— Ничего, — Петров всё смеялся, не в силах остановиться. — Просто… хорошо, что живы, Николай Иванович. Хорошо!

Березин помолчал секунду, потом его лицо тоже расплылось в улыбке, и он захохотал — нервно, облегчённо, вместе с Иваном Павловичем. Они стояли на берегу, мокрые, замёрзшие, и смеялись как сумасшедшие, пока старик Матвей не рявкнул:

— Чего ржёте, как жеребцы? Искупались — и будет. Вон, в город тащитесь, пока не окочурились.

Они перестали смеяться, вытирая лица мокрыми рукавами. И тут Иван Павлович заметил человека, стоящего на берегу чуть поодаль.

Старик. Высокий, сутулый, в длинном чёрном пальто, с тростью в руке. Он стоял неподвижно, глядя на них, на разбитую переправу, на бушующую реку. Лица было не разглядеть — мешало расстояние и пасмурный свет, — но вся фигура излучала какую-то спокойную, почти величественную печаль.

Березин проследил взгляд Ивана Павловича и вдруг изменился в лице.

— Господи… — выдохнул он. — Это же… Родион Алексеевич!

Он рванул к старику, забыв про мокрую одежду и холод. Петров пошёл следом, с любопытством разглядывая незнакомца.

Когда они подошли ближе, он смог разглядеть лицо. Лет семидесяти, не меньше, с правильными, благородными чертами, глубокими морщинами и седой, аккуратно подстриженной бородкой. Глаза — живые, умные, внимательные — смотрели из-под нависших бровей с той особенной проницательностью, которая бывает у людей, много видевших и много понявших. Он опирался на тяжёлую чёрную трость, и видно было, что каждое движение даётся ему с трудом — но он стоял прямо, с достоинством, не позволяя себе согнуться под тяжестью лет и болезней.

— Родион Алексеевич! — Березин подбежал к нему, забыв о субординации. — Вы… вы здесь? Что случилось?

Старик улыбнулся — доброй, усталой улыбкой.

— Здравствуй, Николай. Да вот, пришёл посмотреть на разбитую переправу. Говорят, такое творится — век не видано. Решил сам взглянуть, пока ноги носят.

Он перевёл взгляд на Петрова, окинул его быстрым, оценивающим взглядом.

— А это, видать, тот самый московский доктор, про которого весь город говорит?

— Иван Павлович Петров, — представился Петров, протягивая руку. — Из Наркомздрава.

Рука старика была сухой, горячей, с заметной дрожью — следствие возраста или болезни, но рукопожатие твёрдым, уверенным.

— Родион Алексеевич Замятин, — представился старик в ответ. — Бывший земский врач, ныне частная практика. Очень рад познакомиться, Иван Павлович. Наслышан, наслышан.

— Иван Павлович, — вмешался Березин, и в голосе его зазвучало неподдельное восхищение, — Родион Алексеевич — это легенда нашего города. Если бы не он, я бы, наверное, не стал врачом. Это он меня всему научил, когда я только пришёл в земство. А на той войне, в японскую, он в полевом госпитале работал — сутками не спал, людей с того света вытаскивал. Вы даже представить не можете, сколько он жизней спас!

— Николай, Николай, — мягко остановил его Замятин. — Не смущай человека. Было дело, было. Давно. Теперь вот сам еле хожу — подагра замучила, сердце шалит. А он всё меня легендой величает.

Он усмехнулся, но в глазах его мелькнула тень — то ли грусти, то ли усталости.

— Вы уж простите, Родион Алексеевич, что встречаю вас в таком виде. — Сказал Березин.

Замятин кивнул на мокрую одежду Петрова и Березина.

— Вижу, искупаться пришлось. Опасно нынче на реке. Опасно.

— Родион Алексеевич, — сказал Березин, — а вы не замёрзнете здесь? Ветер сильный. Может, проводить вас домой?

— Спасибо, голубчик, — Замятин опёрся на трость. — Но я, пожалуй, ещё постою. Люблю я на Волгу смотреть. Особенно когда она вот такая — сердитая, сильная. В молодости часто здесь рыбачил. А теперь вот только смотрю.

Он помолчал, глядя на реку. Потом перевёл взгляд на Петрова.

— А вы, я слышал, по делу к нам? Про эти… странные смерти? — спросил он негромко. — Николай мне говорил. Тяжёлое дело. Очень тяжёлое. Если нужна будет помощь — я всегда к вашим услугам. Тридцать лет практики, знаете ли, даром не проходят.

— Спасибо, Родион Алексеевич, — сдержанно сказал Иван Павлович.

— Ну и славно. — Замятин кивнул. — А теперь идите, переодевайтесь, грейтесь. А то простудитесь — кто тогда правду найдёт?

Он улыбнулся им на прощание и снова повернулся к реке. Маленький, сутулый, опирающийся на трость.

Они пошли в город. Березин оглянулся на учителя и тихо сказал:

— Золотой человек, Иван Павлович. Золотой. Если бы не он, я бы… да что там говорить. Он мне как отец стал.

Петров кивнул, но ничего не ответил.

Глава 7

В гостиницу Иван Павлович вернулся уже в сумерках. Мокрая одежда противно липла к телу, зубы выбивали мелкую дробь — вода в Волге была студёной, не хуже крещенской. Старичок-портье ахнул, увидев постояльца, засуетился, побежал греть чай,