Горм, сын Хёрдакнута - Петр Воробьев

Осенью, лесные кабаны разожрались и обнаглели – некоторые из них не только лопали водившиеся в лесу в обилии дикие орехи и каштаны, но и наведывались в сады и огороды на выселках. Возле одного из садов, за дальним хутором Скулистофт, Хельги и Аса и подстерегли стадо после одного из первых снегопадов. Следы на свежем снегу читались, как руны на рунном камне, и охотникам ничего не стоило приготовить засаду на пути кабанов, пока темнело. Едва зашла Сунна, тут же выкатилась полная луна, освещая заснеженный лес, величествовавший в тишине и безветрии.

Тишина, впрочем, держалась недолго – скоро замершие за деревьями или в наскоро собранных из ветвей схронах свиноловцы услышали шорохи, трески, пыхтение, и хрюканье стада, идущего на жировку. Впереди шла матерая свинья, за ней – три рюхи помельче. За самками увязался, скорее всего, чуя их скорую течку, что бывала раз в два года, здоровенный секач с клыками, друг другу навстречу загибавшимися дугами из мощных челюстей. Хельги пять раза проухал филином, обозначив секача как свою цель. Аса ответила одним криком неясыти: «Кувитт!» – заказав матерую свинью. «Гхук, гхук» сыча раздались из-за дуба, за которыс прятался ловчий Ламби. За ним, молодой гаевщик Карли ни на лепту неправдоподобно трижды свистнул козодоем – козодои еще за три недели улетели зимовать южнее. Кабаны, похоже, были знакомы с повадками козодоев не лучше, чем Карли, и продолжали безучастно брести к засаде. Когда матерая свинья оказалась шагах в пятнадцати от первой схроны, ловчий ху-хуукнул самкой филина.

Трое лучников встали, натянули луки, и пустили стрелы. У Асы не было сил управляться с охотничьим тисовым луком в ее рост, и она выстрелила из самострела. Самострельный болт поразил матерую свинью в глаз, и она упала, как подкошенная. Хельги меньше повезло с его выстрелом – стрела, хоть и попала клыкачу в грудь, только его разозлила. Злобно хрюкая, секач устремился к вязу, у которого стоял средний Хёрдакнутссон, в последний возможный миг, отскочивший в сторону и полоснувший кабана мечом. Густая щетина на боку защитила секача от нешуточной раны. Стоявший чуть за Хельги ватажник Гизур встретил зверя рогатиной. Рогатина, один конец которой был уперт в землю, сломалась под натиском тяжелой щетинистой туши, но Гизур замедлил кабана достаточно для того, чтобы Хельги поравнялся со зверем и погрузил меч ему в ухо. Вепрь завизжал, из его уха и ран на шее, оставленных рогатиной, хлынула кровь, и он упал на землю, судорожно дергая ногами. Свинья, подстреленная Ламби, пробежала к старому дубу, где ловчий добил ее копьем в горло. Предпоследняя свинья со стрелой Карли в боку обратилась в бегство, и за ней пришлось идти с четверть рёсты по казавшемуся черным в свете луны кровавому следу. Третья мелкая рюха, единственная, оставшаяся в живых, благоразумно дала деру.

Первая зимняя охота удалась, охотники никого не потеряли, и единственное ранение было небольшим – отскочивший кусок рогатины рассадил Гизуру ногу. С рассветом, ватага отправилась в Ноннебакке. Карли вел в поводу пару оленей, тащивших волокушу с двумя рюхами. За ним, на грузовых санях, в которые веером были впряжены четыре оленя, ехал Ламби, и вез клыкача и матерую свинью. За санями по умятому следу брели ватажники с Гизуром, гордо опиравшимся на копье и преувеличенно хромавшим, во главе. Впереди победоносного шествия и чуть поодаль ехали верхом Хельги и Аса и о чем-то беседовали.

Карли смотрел им вслед. Дети Хёрдакнута Рагнарссона были непохожи на светловолосого, голубоглазого, широкоплечего, кряжистого ярла. От матери им досталась диковинная порода – тонкая кость, бледная кожа, большие фиалковые глаза, и прямые темные волосы. Но Рагнхильд была невелика ростом, а ее дети выросли гораздо выше своих сверстников. Жены карлов поговаривали, что Хильдигунна, мать Рагнхильд, верно, изменила своему мужу с альвом, и альвовы внуки получились, как им и положено, заговоренные – зараза к ним не пристает, грязь не липнет, беда сторонится, и даже блохи вроде реже кусают.

Карли решил, что Аса и впрямь похожа на хофдингу[37]альвов – только заменить лисью шапку на алмазный венец, – и принялся в который раз думать безнадежную, но сладкую думу. Вот сейчас из леса выбежит медведь-шатун, бросится на лошадь Асы, и Карли сразит его копьем. Медведь из последних сил ударит его лапой, и Карли со смертельной раной от медвежьих когтей умрет на руках у дочери ярла, и она прольет слезу благодарности на его холодеющее чело. Или, например, из леса выскочат разбойники, схватят Асу, похитят ее, а Карли найдет их по следам, одного за другим застрелит из лука или перережет горло, а под конец, в лагере разбойников, вступит с их вожаком в поединок на копьях… Дума Карли дошла до особенно приятной части, каково будет почувствовать этот гибкий и стройный стан в объятиях, когда Аса бросится ему на шею, но тут Хельги поднял руку. Ватага остановилась. Тропа спускалась вниз к реке, и в открывшемся прогале в лесу виднелись три столба жирного черного дыма.