Улисс - Джеймс Джойс

Что ж, у тебя совсем недурно выходит. Вот только еще подпусти чего-нибудь теолого-филологологического. Mingo, minxi, mictum, mingere^[838].

– Докажите, что он был еврей, – решился предложить Джон Эглинтон. – Вот ваш декан^[839] утверждает, будто он был католик.

Sufflaminandus sum^[840]. – В Германии, – отвечал Стивен, – из него сделали образцового французского лакировщика итальянских скандальных басен.

– Несметноликий человек^[841], – сметливо припомнил мистер Супер. – Кольридж его назвал несметноликим.

Amplius. In societate huniana hoc est maxime necessarium ut sit amicitia inter multos^[842]

– Святой Фома, – начал Стивен…

– Ora pro nobis^[843], – пробурчал Монах Маллиган, опускаясь в кресло.

И запричитал с жалобным подвываньем.

– Pogue rnahone! Acushia machree!^[844] Теперь не иначе пропали мы^[845]! Как пить дать пропали!

Все внесли по улыбке.

– Святой Фома^[846], – сказал, улыбаясь, Стивен, – чьи толстопузые тома мне столь приятно почитывать в оригинале, трактует о кровосмесительстве с иной точки зрения нежели та новая венская школа, о которой говорил мистер Маги.

В своей мудрой и своеобычной манере он сближает его со скупостью чувств.

Имеется в виду, что, отдавая любовь близкому по крови, тем самым как бы скупятся наделить ею того, кто дальше, но кто, быть может, жаждет ее.

Евреи, которым христиане приписывают скупость^[847], больше всех наций привержены к единокровным бракам. Но обвинения эти – по злобе. Те же христианские законы, что дали евреям почву для накопления богатств (ведь им, как и лоллардам^[848], убежищем служили бури^[849]), оковали стальными обручами круг их привязанностей^[850]. Грех это или добродетель – лишь старый Никтоотец^[851] откроет нам в Судный день. Но человек, который так держится за то, что он именует своими правами на то, что он именует себе причитающимся, – он будет цепко держаться и за то, что он именует своими правами на ту, кого он именует своей женой. И пусть никакой окрестный сэр смайл^[852] не пожелает вола его, или жены его, или раба, или рабыни его, или осла его^[853].

– Или ослицы его, – возгласил антифонно Бык Маллиган.

– С нашим любезным Биллом сурово обошлись, – любезно заметил мистер Супер, сама любезность.

– С какой волей?^[854]– мягко вмешался Бык Маллиган. – Мы рискуем запутаться.

– Воля к жизни, – пустился в философию Джон Эглинтон, – была волею к смерти для бедной Энн, вдовы Вилла.

– Requiescat!^[855]– помолился Стивен.

Воли к действию уж нет

И в помине много лет…^[856]

– И все же она положена, охладелая, на эту, на второсортную кровать: поруганная царица^[857], хотя б вы и доказали, что в те дни кровать была такой же редкостью, как ныне автомобиль, а резьба на ней вызывала восторги семи приходов. На склоне дней своих она сошлась с проповедниками (один из них останавливался в Нью-Плейс и получал кварту хереса за счет города; однако не следует спрашивать, на какой кровати он спал) и прослышала, что у нее есть душа. Она прочла, или же ей прочли, книжицы из его котомки, предпочитая их «Проказницам», и, облегчаясь в ночной сосуд, размышляла о «Крючках и Петлях для Штанов Истинно Верующего» и о «Наидуховнейшей Табакерке, что Заставляет Чихать Наиблагочестивейшие Души»^[858]. Венера изогнула свои уста в молитве. Жагала сраму: угрызения совести. Возраст, когда распутство, выдохшись, начинает себе отыскивать бога.

– История подтверждает это, – inquit Eglintonus Chronolologos^[859]. – Один возраст жизни сменяется другим. Однако мы знаем из высокоавторитетных источников, что худшие враги человека – его домашние и семья^[860]. Мне кажется, Рассел прав. Какое нам дело до его жены, до отца? Я бы сказал, что семейная жизнь существует только у поэтов семейного очага. Фальстаф не был человеком семейного очага. А для меня тучный рыцарь – венец всех его созданий.