Шоссе Линкольна - Амор Тоулз

По лицу Эммета я видел, что он занят такими же расчетами, думает о нежной натуре Вулли и не знает, отправить ли его обратно в Салину или помочь ему благополучно сбежать. Дилемма была непростая. Но потому, наверное, и называется дилеммой.

— День был трудный, — сказал я и положил руку Эммету на плечо. — Давай-ка вернемся в дом и преломим хлебушек? На сытый желудок мы лучше разберемся, что и почему.

* * *

Деревенская кухня.

На востоке часто о ней слышишь. Это из тех вещей, о которых люди говорят с почтением, хотя лично с ними не сталкивались. Вроде правосудия или Иисуса Христа. Но в отличие от большинства таких вещей, которыми люди восхищаются издали, деревенская стряпня заслуживает восхищения. Она в два раза вкуснее той, что подадут в «Дельмонико», — и без всяких прибамбасов. Может быть, потому что готовят по рецептам, выработанным прапрабабушками, которые ехали в фургонах на Запад. А может быть, потому что столько часов деревенские проводили в обществе свиней и картошки. Так или иначе, я отодвинул тарелку только после третьей порции.

— Вот это накормили.

Я спросил мальчишку — его голова едва возвышалась над столом:

— Билли, как зовут ту симпатичную брюнетку? В платье с цветами и рабочих ботинках — надо бы поблагодарить ее за вкусную еду?

— Салли Рэнсом, — сказал он. — А запеканка с курицей. Из ее собственной курицы.

— Собственной курицы? Эммет, как там эта пословица? Путь к сердцу мужчины через что?

— Она соседка, — сказал Эммет.

— Понятно. А у меня соседей туча, и хоть раз бы кто угостил запеканкой. А у тебя, Вулли?

Вулли вилкой рисовал спирали в остатках соуса.

— Что?

— Тебя соседка когда-нибудь угощала запеканкой? — спросил я громче.

Он задумался на минуту.

— Я никогда не ел запеканку.

Я поднял брови и улыбнулся мальчишке. Он тоже поднял брови и улыбнулся.

Запеканка — не запеканка, Вулли вдруг поднял голову, как будто ему пришла мысль.

— Слушай, Дачес. Ты не спросил Эммета насчет эскапады?

— Эскапады? — переспросил Билли, и голова его чуть приподнялась над столом.

— Мы еще и поэтому сюда приехали. Хотим устроить, малыш, небольшую эскападу и надеялись, твой брат в ней поучаствует.

— Эскападу… — повторил Эммет.

— Лучше слова не придумали, поэтому назвали так, — объяснил я. — Но дело хорошее. Похвальное дело. По сути, исполнение последней воли умирающего.

Я стал объяснять, поглядывая то на Эммета, то на Билли — оба слушали, широко раскрыв глаза.

— Когда дед Вулли умер, он оставил для него деньги в доверительное управление. Вулли, так это называется?

Вулли кивнул.

— Доверительное управление — это особый вклад для несовершеннолетнего, и до совершеннолетия им распоряжается попечитель. А после совершеннолетия он может сам делать с деньгами что хочет. Но когда Вулли исполнилось восемнадцать, благодаря какой-то юридической хитрости попечитель — это муж сестры Вулли, объявил его временно недееспособным. Правильное слово. Так, Вулли?

— Недееспособным, — с виноватой улыбкой подтвердил Вулли.

— Таким образом, этот муж сестры сохранил право распоряжаться вкладом, пока Вулли не станет дееспособным или не умрет, — неважно, что случится раньше.

Я покачал головой.

— И еще называют доверительным управлением.

— Но это дело Вулли, Дачес. К тебе это какое имеет отношение?

— К нам, Эммет. К нам имеет отношение.

Я придвинул свой стул к столу.

— У Вулли и его семьи есть дом на севере штата Нью-Йорк.

— Дача, — сказал Вулли.

— Дача, — исправился я. — Время от времени семья собирается там. Ну вот, во время депрессии, когда стали лопаться банки, прадед Вулли решил, что больше не может вполне положиться на американскую банковскую систему. И на всякий случай спрятал полтораста тысяч долларов наличными в сейф на даче. Но что интересно — даже можно сказать, судьбоносно — этот доверительный фонд Вулли составляет сейчас почти точно сто пятьдесят тысяч долларов.

Я помолчал, чтобы до них дошло. Потом посмотрел на Эммета.

— И поскольку Вулли человек великодушный и скромный в своих потребностях, он предложил: если ты и я поедем с ним в Адирондакские горы и поможем овладеть тем, что принадлежит ему по праву, то он разделит добытое на три равные части.

— Сто пятьдесят тысяч долларов разделить на три, будет пятьдесят тысяч долларов, — сказал Билли.

— Точно, — сказал я.

— Все за одного, один за всех, — сказал Вулли.

Я откинулся на спинку; Эммет смотрел на меня. Потом повернулся к Вулли.

— Это была твоя идея?

— Это была моя идея, — подтвердил Вулли.

— И ты не вернешься в Салину?

Вулли положил руки на колени и помотал головой.

— Нет, Эммет. Я не вернусь в Салину.

Эммет испытующе смотрел на Вулли, словно пытаясь сформулировать еще один вопрос. Но Вулли, по природе не склонный отвечать на вопросы и хорошо научившийся от них уклоняться, принялся очищать тарелки.

Эммет в замешательстве провел ладонью по губам. Я наклонился к нему.

— Одна загвоздка: дом открывают там в последнюю субботу июня, это оставляет нам мало времени. Мне надо заехать в Нью-Йорк повидать отца, а потом мы прямо в Адирондакские горы. Мы вернем тебя в Морген к пятнице, немного усталого с дороги, но на пятьдесят тысяч богаче. Подумай минутку, Эммет… Как обойдешься с пятьюдесятью тысячами? Что бы ты с ними сделал?

Ничего нет загадочнее человеческих желаний — так тебе скажут мозгоправы. Они говорят, что побуждения человека — это за`мок без ключа от ворот. Побуждения человека — многослойный лабиринт, и поступки часто выскакивают из него как будто бы без смысла и причины. Но на самом деле все не так сложно. Если хочешь понять, что движет человеком, достаточно спросить его: «Что бы ты сделал с пятьюдесятью тысячами долларов?»

Когда задаешь такой вопрос, большинству людей требуется несколько минут, чтобы взвесить возможности и определиться со своими предпочтениями. И это объясняет все, что тебе надо о них знать. Но когда задаешь такой вопрос человеку солидному, чье мнение для тебя важно, он ответит в мгновенье ока — и в подробностях. Он уже думал о том, что сделать с пятьюдесятью тысячами. Думал, когда копал канавы, или перекладывал бумажки в конторе, или метал еду на стол в кабаке. Он думал об этом, пока слушал жену, укладывал спать детишек или глядел в потолок среди ночи. В каком-то смысле, думал об этом всю жизнь.

Когда я задал вопрос Эммету, он не ответил, но не потому, что не знал ответа. По выражению его лица понятно было, что он точно знает, как