Искра жизни - Эрих Мария Ремарк

— Нет.

— Прекрасно. Тогда последи за тем, что ты болтаешь! И ищи себе корм сам, молокосос! Неслыханная наглость, вот и все!

Лебенталь попробовал сплюнуть, но во рту пересохло, а вставная челюсть выскочила от напряжения. В последний момент он успел подхватить ее и поставить на место.

— Это все оттого, что ради вас каждый день рискуешь своей шкурой, — проговорил он сердито. — Упреки и приказы! Потом еще явится Карел со своими поручениями.

Подошел Пятьсот девятый.

— Что у вас тут?

— Спроси вот его. — Лебенталь показал на Бухера. — Раздает приказы направо и налево. Я не удивлюсь, если он захочет стать старостой блока.

Пятьсот девятый посмотрел на Бухера. «А он изменился, — подумалось ему. — Хоть и не очень бросилось в глаза, он все же изменился».

— Ну и что тут на самом деле приключилось? — спросил он.

— Абсолютно ничего. Мы просто разговаривали о грозе.

— Что вам далась эта гроза?

— Ничего. Странно только, что все грохочет гром. При этом не видно ни молний, ни облаков. Повис серый туман. Но это ведь не грозовые облака.

— Проблемы! Гром есть, а молнии нет, — прокряхтел со своего места Лебенталь. — Совсем с ума сошел!

Пятьсот девятый посмотрел на небо. Оно было серым и вроде бы безоблачным. Потом он прислушался.

— Грохочет дейст… — Он замолчал и вдруг прислушался всем своим телом.

— Ну вот еще один! — проговорил Лебенталь. — Сегодня мода на сумасшествие.

— Спокойно! Черт возьми! Успокойся, Лео! Лебенталь замолчал. Он понял, что речь идет уже не о грозе. Он наблюдал за Пятьсот девятым, который напряженно вслушивался в далекое грохотание. Теперь все молчали и прислушивались.

— Послушайте, — проговорил Пятьсот девятый медленно и так тихо, словно боялся что-то упустить, говоря громче, — это не гроза. Это…

— Что это? — Рядом с ним стоял Бухер. Оба смотрели друг на друга, вслушиваясь в доносившееся грохотание. Грохотание стало чуть сильнее и потом стихло.

— Это не гром, — проговорил Пятьсот девятый. — Это… — Он подождал еще мгновение, потом огляделся кругом и сказал все еще очень тихим голосом: — Это артиллерийская канонада.

— Что?

— Артиллерийская канонада. Это не гром. Все пристально смотрели друг на друга.

— Что у вас тут? — спросил появившийся в дверях Гольдштейн.

Все молчали.

— Ну, что вы там окаменели? Бухер обернулся.

— Пятьсот девятый говорит, что можно слышать артиллерийскую канонаду. Фронт уже недалеко отсюда.

— Что? — Гольдштейн подошел ближе. — На самом деле? Или вы просто выдумываете?

— Кто станет болтать вздор? Вопрос такой серьезный.

— Я имею в виду: вы не заблуждаетесь? — спросил Гольдштейн.

— Нет, — ответил Пятьсот девятый.

— Ты что-нибудь в этом понимаешь?

— Да.

— Бог мой. — У Розена передернулось лицо. И он вдруг разрыдался.

Пятьсот девятый продолжал прислушиваться.

— Если изменится направление ветра, слышно будет еще лучше.

— Как ты думаешь, это далеко отсюда? — спросил Бухер.

— Точно не скажу. Километров пятьдесят. Шестьдесят. Не больше.

— Пятьдесят километров. Это ведь недалеко.

— Нет. Это недалеко.

— У них, видимо, есть танки. Все может произойти быстро. Если они прорвутся, как ты думаешь, сколько им потребуется дней… может, всего один день… — Бухер осекся.

— Один день? — повторил Лебенталь. — Что ты на это скажешь? Один день?

— Если они прорвутся. Вчера еще ничего не было. А сегодня уже слышно. Завтра они могут приблизиться. Послезавтра или после-послезавтра…

— Не говори! Не говори это! Не своди людей с ума! — вдруг воскликнул Лебенталь.

— Это возможно, Лео, — проговорил Пятьсот девятый.

— Нет! — Лебенталь хлопнул ладонями по лбу.

— Что ты имеешь в виду, Пятьсот девятый? — у Бухера было мертвенно-бледное взволнованное лицо. — Послезавтра? Или через сколько еще дней?

— Дни! — вскрикнул Лебенталь и опустил руки. — Как теперь может идти счет на дни? — бормотал он. — Годы, целая вечность, а теперь вы сразу заговорили о днях, днях! Не врите! — Он подошел ближе. — Не врите! — прошептал он. — Я прошу вас, не врите!

— Кто будет в таком деле врать?

Пятьсот девятый обернулся. Сзади вплотную к нему стоял Гольдштейн. Он улыбался.

— Я тоже слышу, — проговорил он. Его зрачки расширялись и расширялись, становясь все более черными. Улыбаясь, он поднимал руки и ноги, словно желая пуститься в пляс, но вдруг улыбка исчезла с его лица, и он повалился ничком.

— Это обморок, — сказал Лебенталь. — Расстегните ему куртку, а я схожу за водой. В сточном желобе еще должно что-то остаться.

Бухер, Зульцбахер, Розен и Пятьсот девятый перевернули Гольдштейна на спину.

— Может, сходить за Бергером? — спросил Бухер. — Он в состоянии сам подняться?

— Подожди. — Пятьсот девятый вплотную наклонился над Гольдштейном. Он расстегнул ему куртку и пояс.

Появился Бергер. Лебенталь все ему рассказал.

— Тебе надо быть на своей кровати, — сказал Пятьсот девятый.

Бергер опустился перед Гольдштейном на колени и стал его прослушивать. Это длилось недолго.

— Он мертв, — объявил Бергер. — Скорее всего паралич сердца. Этого давно надо было ожидать. Они довели его до того, что сердце не выдержало.

— Он еще услышал, — проговорил Бухер. — И это главное. Он еще услышал.

— Что?

Пятьсот девятый положил руку на узкие плечи Бергера,

— Эфраим, — сказал он спокойно. — Я думаю, пора об этом сказать.

— О чем?

Бергер поднял глаза. Вдруг Пятьсот девятый почувствовал, что ему трудно говорить.

— Они… — проговорил он, осекся и показал рукой па горизонт. — Они идут, Эфраим. Их уже слышно. — Он окинул взглядом кусты, примыкающие к ограждению из колючей проволоки, и сторожевые башни с пулеметами, которые плавали в молочном тумане. — Они уже на подходе, Эфраим.

В полдень ветер переменился и грохотание немного усилилось. Оно напоминало далекий электрический контакт, перетекавший в тысячи отдельных сердец. Бараки охватило беспокойство. Только несколько трудовых коммандос отправилось из лагеря. Повсюду липа узников прижимались к окнам. Вновь и вновь в дверях появлялись изможденные фигуры с вытянутыми шеями.

— Ну как, уже приблизились?

— Да. Кажется, гул нарастает.