Карта невидимого мира - Таш Оу

Зет слегка переместилась и устроилась позади Адама, втирая мазь в его плечи; он почувствовал, как матрас чуть-чуть подался под ее весом. Он никогда не видел такой мягкой и широкой кровати. Наверное, если он вытянется на ней поперек, то ноги даже не достанут до края. Но тут же поймал себя на мысли о Дине, скорчившемся в тюремной камере, и, что еще хуже, о Карле, ютящемся с десятком других людей в каморке размером с кровать Зет, пока сам Адам наслаждается роскошью.

– И вся эта история с твоим братом, – продолжала Зет. – Ты действительно верил, что Дин может тебе помочь? Позволь мне открыть тебе кое-что, если ты сам не додумался. Ты родом издалека, – она махнула рукой в неопределенном направлении, – поэтому тебе не понять. В этой стране в наше время такие, как Дин, – никто. Хотелось бы, чтобы все было иначе, но увы. Эти люди могут умирать тысячами, и никому не будет до них дела. Дин не властен ни над чем – возможно, даже над собственной жизнью. Вот она, суровая правда, Адам. Теперь и ты такой же. Потеряв приемного отца, ты оказался на дне, как и Дин. Деньги – единственное, что имеет значение. Деньги дают власть. Это главный закон нашей новой республики. Все очень просто. Именно это я и хочу изменить, но пока…

Сквозь ее голос до него доносилось мерное тиканье часов, словно задающее ритм ее ладоням.

– Пока что?

Зет снова вздохнула.

– А пока, видимо, мне остается только смириться с тем, что я часть системы. Часть всего этого. – Она убрала руки с его плеч, и хотя Адам не видел, на что она указывает, он знал: она имеет в виду весь этот большой красивый дом.

Его клонило в сон, но хотелось, чтобы она продолжала говорить.

– Да, я часть всей этой порочной системы, страны, четко разделенной на две части, – сказала Зет, и ее руки переместились к его шее. Приятная тяжесть наполняла голову, сладкое оцепенение затуманивало сознание и притупляло слух, и он не мог сосредоточиться на том, что она говорила. Ему стоило больших усилий различать отдельные слова, ее голос превратился в тихую колыбельную под тиканье часов и движения рук. – Богатые – такие, как я, да-да, как я, – делают все что им заблагорассудится. У остальных нет никакой надежды. Они живут и умирают по воле случая и не властны над своей судьбой. Иногда у них бывают мечты – как у Дина, наверное. Бывают планы. Но вскоре они обнаруживают, что эти мечты ничего не стоят, как и сами их жизни. Мы же никогда не строим планов. Наша жизнь проходит просто: мы потребляем, потребляем и потребляем. Каждый день похож на предыдущий. Мы никогда ни о чем не мечтаем.

– Никогда? – пробормотал Адам.

– Нет. Мечта требует хоть какого-то идеала. Возьмем, к примеру, моего отца. У него нет идеалов. Он просто берет все, что может, нагребает как можно больше и будет продолжать делать это до самой смерти. Он родился в очень бедной семье, и цель у него очень простая – дистанцироваться от этой бедности. Друзья у него такие же, у них нет идеалов. Нельзя одновременно богатеть и мечтать о прекрасном будущем для страны. Поэтому приходится чем-то жертвовать, и если выбираешь богатство, то отказываешься от мечтаний. Это правда жизни. Такой человек, как Дин, не помог бы тебе найти брата, а мой отец смог бы сделать это хоть завтра, если бы захотел. Именно потому, что он ни о чем не мечтает.

– А ты? Ты мечтаешь?

Адам почувствовал, как давление ее рук ослабло. Что-то не так, подумал он, повернулся к ней и увидел, что ее глаза влажно блестят. Она села рядом с ним, мягко прижимаясь своим плечом к его.

– У Дина и его шайки есть хоть какое-то видение светлого будущего. Это глупая, несбыточная мечта, но, по крайней мере, она их утешает. А у меня даже этого нет. Посмотри. Это не дом. Ты слышишь смех или музыку? Нет. Здесь только я. И ты.

Она смотрела на часы, нахмурившись, словно пыталась разглядеть время. Адаму показалось, что она ждет ответа, но он боялся расстроить ее, сказав что-нибудь не то, поэтому молчал. Он подвинулся, чтобы видеть ее лицо, и улыбнулся в надежде поймать ее взгляд, но она продолжала смотреть на часы. Тихим голосом она произнесла:

– Это хуже всего. У таких, как я, нет мечтаний. Я много говорю о переменах, но в глубине души понимаю, что ничего не изменится. Никогда. Вот почему я не мечтаю, не думаю о будущем. Потому что там, в будущем, я вижу только пустоту.

И тут Адам понял, что она плачет. Она не рыдала, не всхлипывала, не билась в истерике и не делала ничего из того, что Адам привык соотносить с плачем. Она просто сидела неподвижно, ее глаза наполнились слезами, и чуть погодя она грубо провела по щеке тыльной стороной ладони, словно смахивая что-то мешавшее. Когда Адам накрыл ее руку своей, то обнаружил, что она влажная и немного липкая. Голова все еще была тяжелой. Он чувствовал кисло-сладкий запах ее дыхания, слышал, как она дышит – один выдох на каждые пять покачиваний маятника. Она подняла руку и убрала волосы, упавшие ему на лоб. «Ты ведь много мечтаешь, правда?» – сказала она. Или Адаму померещилось. А потом она наклонилась и положила голову ему на плечо. Он не мог понять, плачет ли она. Она мягко уложила его, и он не мог больше сопротивляться глубокому сну, который, как он знал, будет долгим и безмятежным. Он чувствовал ее голову на своей груди, легкую вибрацию ее голоса в ребрах, которые уже почти не болели.

– Спи, – сказала она. – Спи.

=♦=♦=♦=

Стемнело.

Иногда тучи, собравшиеся за день, не желали проливаться и небо оставалось темным, кобальтовым, а день перетекал в долгие лиловые сумерки, торопя наступление ночи. Позже, гораздо позже, когда ночь окончательно брала свое, наконец начинался дождь, который делал улицы скользкими и разводил на них грязь; здания становились тихими и пустыми, а поля и кустарники, отделявшие светящиеся дома в пригородах друг от друга, тонули во мраке, и можно было представить, что там не груды мусора и сломанные велосипеды, а деревья и пруды. А иногда даже море. И это были самые счастливые мгновения, потому что ночь казалась длиннее, глубже, тише.

Они бежали по футбольному полю, разбрызгивая лужи. Споткнулись, упали, и Фара