Фома Гордеев - Максим Горький

Маякин замолчал, обвел глазами публику и, торжествующеусмехнувшись, раздельно продолжал:

— Оказалось, по розыску моему, что слово это значитобожание, любовь, высокую любовь к делу и порядку жизни. «Так! — подумал я, —так! Значит — культурный человек тот будет, который любит дело и порядок...который вообще — жизнь любит устраивать, жить любит, цену себе и жизни знает...Хорошо!» — Яков Тарасович вздрогнул; морщины разошлись по лицу его лучами отулыбающихся глаз к губам, и вся его лысая голова стала похожа на какую-тотемную звезду.

Купечество молча и внимательно смотрело ему в рот, и вселица были напряжены вниманием. Люди так и замерли в тех позах, в которых их засталаречь Маякина.

— Но коли так, — а именно так надо толковать это слово, —коли так, то люди, называющие нас некультурными и дикими, изрыгают на нас хулу!Ибо они только слово это любят, но не смысл его, а мы любим самый корень слова,любим сущую его начинку, мы — дело любим! Мы-то и имеем в себе настоящий культк жизни, то есть обожание жизни, а не они! Они суждение возлюбили, — мы жедействие... И вот, господа купечество, пример нашей культуры, — любви к делу, —Волга! Вот она, родная наша матушка! Она может каждой каплей воды своейутвердить нашу честь и опровергнуть хулу на нас... Сто лет только прошло,государи мои, с той поры, как император Петр Великий на реку эту расшивыпустил, а теперь по реке тысячи паровых судов ходят... Кто их строил? Русскиймужик, совершенно неученый человек! Все эти огромные пароходищи, баржи — чьиони? Наши! Кем удуманы? Нами! Тут всё — наше, тут всё — плод нашего ума, нашейрусской сметки и великой любви к делу! Никто ни в чем не помогал нам! Мы самиразбои на Волге выводили, сами на свои рубли дружины нанимали — вывели разбои изавели на Волге, на всех тысячах верст длины ее, тысячи пароходов и разныхсудов. Какой лучший город на Волге? В котором купца больше... Чьи лучшие дома вгороде? Купеческие! Кто больше всех о бедном печется? Купец! Погрошику-копеечке собирает, сотни тысяч жертвует. Кто храмы воздвиг? Мы! Ктогосударству больше всех денег дает? Купцы!.. Господа! Только нам дело дорогоради самого дела, ради любви нашей к устройству жизни, только мы и любим порядоки жизнь! А кто про нас говорит — тот говорит... — он смачно выговорил похабноеслово, — и больше ничего! Пускай! Дует ветер — шумит ветла, перестал — молчитветла... И не выйдет из ветлы ни оглобли, ни метлы — бесполезное дерево! Отбесполезности и шум... Что они, судьи наши, сделали, чем жизнь украсили? Намэто неизвестно... А наше дело налицо! Господа купечество! Видя в вас первыхлюдей жизни, самых трудящихся и любящих труды свои, видя в вас людей, которыевсё сделали и всё могут сделать, — вот я всем сердцем моим, с уважением илюбовью к вам поднимаю этот свой полный бокал — за славное, крепкое духом,рабочее русское купечество... Многая вам лета! Здравствуйте во славу материРоссии! Ура-а!

Резкий, дребезжащий крик Маякина вызвал оглушительный, восторженныйрев купечества. Все эти крупные мясистые тела, возбужденные вином и речьюстарика, задвигались и выпустили из грудей такой дружный, массивный крик, что,казалось, всё вокруг дрогнуло и затряслось.

— Яков! Труба ты божия! — кричал Зубов, протягивая свойбокал Маякину.

Опрокидывая стулья, толкая стол, причем посуда и бутылкизвенели и падали, купцы лезли на Маякина с бокалами в руках, возбужденные,радостные, иные со слезами на глазах.

— А? Что это сказано? — спрашивал Кононов, схватив заплечо Робустова и потрясая его. — Ты — пойми! Великая сказана речь!

— Яков! Дай — облобызаю!

— Качать Маякина!

— Музыка, играй...

— Туш! Марш... Персидский!..

— Не надо музыку! К чёрту!

— Тут вот она, музыка! Эх, Маякин!

— Мал бех во братии моей... но ума имамы...

— Врешь, Трофим!

— Яков! Умрешь ты скоро— жаль! Так жаль... нельзя сказать!

— Ну, какие же это будут похороны!

— Господа! Оснуем капитал имени Маякина! Кладу тыщу!

— Молчать! Погодите!

— Господа! — весь вздрагивая, снова начал говорить ЯковТарасович. — И еще потому мы есть первые люди жизни и настоящие хозяева в своемотечестве, что мы — мужики!

— Веррно!

— Так! Ммать честная! Ну, старик!

— Дай сказать...

— Мы — коренные русские люди, и всё, что от нас, — коренноерусское! Значит, оно-то и есть самое настоящее — самое полезное иобязательное...

— Как дважды два!

— Просто!

— Мудр, яко змий!

— И кроток, яко...

— Ястреб! Ха-ха!

Купцы окружили своего оратора тесным кольцом, масленымиглазами смотрели на него и уже не могли от возбуждения спокойно слушать егоречи. Вокруг него стоял гул голосов и, сливаясь с шумом машины, с ударами колеспо воде, образовал вихрь звуков, заглушая голос старика. И кто-то в восторгевизжал:

— Кам-маринского! Русскую!..

— Это мы всё сделали! — кричал Яков Тарасович, указывая нареку. — Наше всё! Мы жизнь строили!

Вдруг раздался громкий возглас, покрывший все звуки:

— А! Это вы? Ах вы...

И вслед за тем в воздухе отчетливо раздалось площадноеругательство. Все сразу услыхали его и на секунду замолчали, отыскивая глазамитого, кто обругал их. В эту секунду были слышны только тяжелые вздохи машины даскрип рулевых цепей...

— Это кто лается? — спросил Кононов, нахмурив брови...

— Эх! Не можем не безобразить! — сокрушенно вздыхая,произнес Резников.

Лица купцов отражали тревогу, любопытство, удивление,укоризну, и все люди как-то бестолково замялись. Только один Яков Тарасович былспокоен и даже как будто доволен происшедшим. Поднявшись на носки, он смотрел,вытянув шею, куда-то на конец стола, и глазки его странно блестели, точно тамон видел что-то приятное для себя.

— Гордеев!.. — тихо сказал Иона Юшков. И все головыповоротились, куда смотрел Яков Маякин.

Там, упираясь руками в стол, стоял Фома. Оскалив зубы, онмолча оглядывал купечество горящими, широко раскрытыми глазами. Нижняя челюстьу него тряслась, плечи вздрагивали, и пальцы рук, крепко вцепившись в крайстола, судорожно царапали скатерть. При, виде его по-волчьи злого лица и этойгневной позы купечество вновь замолчало на секунду.

— Что вытаращили зенки? — спросил Фома и вновь сопроводилвопрос свой крепким ругательством.

— Упился! — качнув головой, сказал Бобров.

— И зачем его пригласили? — тихо шептал Резников.

— Фома Игнатьевич! — степенно заговорил Кононов. —Безобразить не надо... Ежели... тово... голова кружится — поди, брат, тихо,мирно в каюту и — ляг! Ляг, милый, и...