Старший трубач полка - Томас Гарди

– Хочешь подраться, да? – спросил Джон. – Вздор! Где тебе драться, дитятко, хоть ты и ростом с гору. Тебя нужно отшлепать, и дело с концом! – и угостил его еще одной звонкой оплеухой.

– Стойте, стойте! О, вы, верно, Лавде – тот молодой человек, за которого она собирается замуж. Я же не хотел ее обидеть, сударь! Будь я проклят, если вру!

– Да, меня зовут Лавде, и ты знаешь, где меня найти, раз уж мы не можем покончить с этим делом сегодня. Пистолеты или сабли – выбирай, что тебе больше по вкусу, мой мальчик. А пока что вот получи и еще получи, чтобы ты не запамятовал разыскать меня! – и Джон отпустил ему еще парочку затрещин и оплеух. – Ну? Ты знаешь, за что тебе достается?

– Нет, мистер Лавде… То есть да, знаю.

– Так. А за что? Я буду лупить тебя до тех пор, пока не скажешь. Мерзавец! Не будь ты пьян в стельку, тебе бы сейчас несдобровать!

– Потому что я дурно вел себя с этой девушкой… А мне наплевать, черт побери! Я опять пристану к ней, устрою такое же, и пусть тебя повесят! Где мой конь, где Чемпион? Где, я тебя спрашиваю? – внезапно заорал Фестус и бросился с кулаками на трубача.

Джон увернулся, схватил его за ворот и швырнул на скамью.

– Я не выпущу тебя отсюда, пока не попросишь прощения за все, что сегодня натворил. Мало тебе, хочешь получить еще? – и он так тряхнул противника, словно это был мешок с костями.

– Да, да, я прошу прощения… Нет, не хочу! Стой! Ты не имеешь права так обращаться с племянником эсквайра Дерримена – ты, грязный сын мельника, мучной червь, хлебная плесень! Я вызову тебя на дуэль завтра утром и поквитаюсь с тобой.

– Именно для этого я сюда и пришел. – И, отшвырнув Фестуса в угол на скамью, Джон покинул харчевню, испытывая немалое удовлетворение от того, что удалось затеять из-за Энн Гарленд такую отличную ссору, – ведь самый пылкий возлюбленный мог бы ему только позавидовать.

Лишь одно обстоятельство этого увлекательного приключения осталось неизвестным Джону – он и не подозревал, что Фестус Дерримен, ослепленный яростью и винными парами, не разглядел его в темноте и, привыкнув видеть Энн и Боба вместе да полагая к тому же, что трубач находится от него за сотни миль, ни на секунду не усомнился в том, что получил взбучку не от кого-то другого, а от Боба.

Когда Джон возвращался домой, светила луна, но примерно в миле от Оверкомба небо стало заволакивать тучами, и внезапно хлынул довольно сильный дождь. Приметив у дороги бревенчатый амбар на высоких каменных столбах и полагая, что гроза должна скоро пройти, Джон поднялся по ступенькам, шагнул за порог и стал в дверях, глядя на тусклую луну за пеленой дождя. Неожиданно он с удивлением заметил женскую фигуру, бежавшую очень стремительно, но не в сторону амбара, где можно было укрыться от дождя, а в открытое поле. Кто же это и куда бежит? Ответ на эти вопросы пришел, когда с противоположной стороны верхом на отцовской лошади появился его младший брат Боб. Женщина подбежала к нему, Боб соскочил с лошади и заключил ее в объятия. Они тесно прильнули друг к другу, не замечая яростно хлеставшего дождя, а лошадь стояла рядом и смотрела на них.

Трубач отступил в глубь амбара и бросился на груду пустых мешков, сваленных в углу: он узнал женщину – это была Энн. Из оцепенения его вывели голоса, доносившиеся из-под пола: голос Энн и его брата, которые, заметив наконец, что мокнут под дождем, укрылись под амбаром.

– Я была дома, – говорила Энн. – Мама и Молли уже давно вернулись. Мы все очень беспокоились о вас, и я вышла поглядеть, не возвращаетесь ли вы. О, Боб, я так рада, что вижу вас снова!

Джон мог бы слышать каждое слово этой беседы, которая продолжалась в таком же духе довольно долго, но заткнул уши. Однако парочка никак не спешила уходить, а Джон вовсе не хотел, чтобы его увидели. Надежда, которую он лелеял, которой жил больше полугода, развеялась в единый миг, и все же он понимал, что протестовать не только бесполезно, но и жестоко. Ведь это его собственные усилия привели к тому, что произошло. Предоставь он Боба судьбе, и он уже давно был бы женат на другой.

Дождь стал утихать, и влюбленные покинули свое убежище. Джон смотрел им вслед: поля в пронизанной лунным светом туманной дымке, и эти две фигуры – словно гравюра на металле… Боб одной рукой обнимал Энн за талию, другой вел в поводу лошадь. Когда они скрылись за откосом, трубач вышел из амбара и направился домой, шагая еще медленнее, чем они. И пока он шел, выражение отчаяния на его лице мало-помалу уступило место спокойной решимости. Впервые в жизни в своих отношениях с близкими ему людьми он избирал путь притворства и обмана: отныне он должен был привыкнуть скрывать свои истинные мысли и приучить к этому свое лицо и свой язык. И хотя никто не мог видеть его сейчас, он даже походке своей старался придать некоторую небрежность и залихватски сбивал хлыстом головки дикой петрушки, как делал, бывало, раньше, когда впервые надел военную форму и жизнь казалась ему увлекательной и манящей.

Так, основательно замаскировав свои горестные мысли, он спустился к мельнице следом за влюбленными, порой, словно невзначай, поглядывая на мокрую дорогу и замечая, как неизменно близок отпечаток маленькой ножки Энн к отпечатку ноги Боба, как послушно и точно следуют башмачки за сапогами. Но, приблизившись к дому, он высоко вскинул голову и так молодцевато подошел к крыльцу, что звон его шпор разнесся по всему двору.

Все были уже дома, но он весело воскликнул первый, опережая их приветствие:

– А, Боб, я все время думал о тебе! Как, черт побери, ты себя чувствуешь, мой мальчик? Эти разбойники-французы так и не сунулись к нам, в конце концов. Вот мы и опять все вместе, целы и невредимы!

– Благодарение Всевышнему, он не оставил нас своим попечением, – радостно сказала миссис Лавде. – Да, всегда и