Бунт Дениса Бушуева - Сергей Максимов

В девять утра Денис сел за письменный стол. Сквозь не оттаявшие еще морозные узоры на окнах лилось в комнату яркое солнце. В саду, на высоких березах, на крыше утонувшего в снегу погреба, звонко, по-зимнему галдели галки, щебетали воробьи. По Волге, окутанная паром, бежала лошаденка, запряженная в розвальни, и в открытую форточку слышны были ее пофыркиванье и скрип полозьев.

Бушуев наскоро написал два письма – Ольге и в издательство «Советский писатель» – и подвинул к себе рукопись «Грозного». И вновь, в сотый раз перечитал заключительные слова Ваньки-Ястреба.

Пришла Катя, принесла газеты и письма. Потом шумно вбежал Алеша с мертвым воробышком в руках.

– Папа, смотри, замелз, замелз…

Вслед за Алешей приковылял Ананий Северьяныч, еще с лестницы крича:

– Алешка! Не мешай, чертенок, отцу! Не парень, а – чистое наказанье!..

Зазвонил телефон. Денис, обнимая Алешу, снял трубку. Послышался взволнованный голос телефонистки с костромской станции:

– Товарищ Бушуев?

– Да.

– Вас вызывает Кремль. Не отходите от аппарата. Переключаю на правительственный провод.

Некоторое время было тихо, лишь слегка что-то потрескивало в мембране. Денис снял с колен сына и передал Ананию Северьянычу. Треск прекратился и послышался мягкий, приятный баритон.

– Алло!

– Да, слушаю, – отозвался Денис.

– Товарищ Бушуев?

– Да.

– Вас вызывает товарищ Сталин. Не отходите ни на минуту от телефона. Соединение продлится, быть может, минуты две-три. Пожалуйста, не отходите.

– Хорошо, – ответил Денис и, прикрыв трубку рукой, шепотом приказал отцу:

– Папаша, уведи Алешу… Сталин вызывает… – и подумал, неприятно удивленный: «Зачем же я сказал, что Сталин вызывает, – будто хвастаюсь. Ах, мать честная!»

Ананий же Северьяныч так перепугался, что от страха подпрыгнул даже, поскользнулся и, схватив в охапку внука, – вниз головой, второпях-то, – опрометью, со всех ног, бросился вниз по лестнице. На кухне Ульяновна и Катя готовили обед. Гриша Банный сидел на полу и мастерил для Алеши буксирный пароход. Ананий Северьяныч швырнул внука на стул и волчком завертелся по кухне.

– Ульяновна… Ах, ты господи!

– Чего ты, старик? – перепугалась Ульяновна.

– Ах ты, господи! Сам товарищ Сталин, с Кремлю, стало быть, звонит Дениске-то нашему. С чего бы это? А?

Гриша Банный бросил пароход, молниеносно распрямил пружинные ноги и задом вспрыгнул на лавку, стукнувшись затылком о стену. Огромная шапка-кубанка с красным крестом поверху, которую Гриша в последнее время редко снимал даже в помещении, боясь простуды, съехала ему на глаза и уперлась в кончик хрящеватого носа.

– Оптический обман-с… – прошептал он, щелкая большими ножницами для жести, как волк зубами.

– Цык! – шикнул на него старик. – У тя, дурака, все на свете обман!.. Брось щелкать ножницами – тут те не пошивочная! Брось, дуралей! Я кому, стало быть с конца на конец, говорю?

– Сами щелкают… – оправдывался Гриша, продолжая бешено стричь в воздухе ножницами.

Старик, судаком округлив рот, набросился на Гришу.

– Сами, говоришь? Такого не бывает! – и, вырвав из рук Гриши ножницы, отбросил их. – Тут – товарищ Сталин, а он – ножницами пощелкивает! Тише! Все тише! Катька, не греми посудой! Забирай Алешку и – марш на двор! Вишь, хнычет!

Между тем Денис ждал, напряженно вслушиваясь. Сердце взволнованно постукивало.

– Алло! – снова послышалось в трубке.

– Да, да, я здесь… – поспешно ответил Денис, узнав баритон незнакомца, и опять рассердился на ту нехорошую поспешность, с которой отвечал.

Еще несколько минут тишины и – низкий голос, с характерным акцентом. Денис мгновенно узнал этот голос.

– Товарищ Бушуев?

– Слушаю, товарищ Сталин, – сразу как-то овладев собой, твердо ответил Денис, но подумал: «Быть может, надо было – „Иосиф Виссарионович“?» При первом свидании он называл его по имени-отчеству. Теперь почему-то не хотелось называть Сталина по имени-отчеству.

– Здравствуйте…

– Здравствуйте, товарищ Сталин.

– Вот хочу справиться… – медленно растягивая слова, заговорил Сталин. – Как подвигается ваша работа над поэмой?

Денис замялся. Лгать он не умел, а правда была неутешительная. Подумал и ответил уклончиво:

– Спасибо… Медленно очень. Хочется хорошо сделать, а – трудно.

Послышался легкий шлепок разжимаемых губ и глубокий вздох – Сталин, видимо, курил.

– Почему – трудно?

– Не знаю, товарищ Сталин. Нашел новые материалы… Пока изучал их… Потом сделал несколько вариантов и – порвал, не понравилось… Теперь вот припоминаю все, что вы говорили о Грозном («Ах, зачем это я сказал? – с досадой подумал он, – словно в чем оправдываюсь или заискиваю»).

– Да ведь я – что ж? – снова медленно заговорил Сталин, и Денису показалось, что Сталин словно бы улыбнулся. – Я только хотел помочь вам разобраться в том, чего вы, видимо, недопонимали… И не столько в Грозном, сколько в ходе самой истории. Роль опричнины вами совершенно неправильно понималась. И еще раз напомню вам, что в борьбе с боярами без опричнины Грозный не мог обойтись, и учреждение опричнины – исторически оправдано…

Сталин опять затянулся и снова выдохнул дым. Наступило молчание.

Бушуеву надо было что-то сказать на замечание Сталина – он чувствовал это, но не знал – что, и молчал. Молчал и Сталин. Становилось неловко.

– А что сын? – вдруг осведомился Сталин.

– Спасибо. Здоров. Вырос. Здесь ведь, на Волге-то, хорошо… – И подумал: «Не забыл ведь про сына-то! Я, кажется, об Алешке лишь вскользь упомянул в Кремле. Впрочем, опять, наверно, эта деланная внимательность…»

– Это хорошо, что здоров. Нам нужно сильное, здоровое поколение… Сколько лет Алеше?

– Скоро три будет, в феврале.

– Ну, вот что, товарищ Бушуев… Вы – один из лучших поэтов страны, и ответственность на вас лежит огромная, – снова заговорил Сталин, резко меняя и тему и тон разговора. Эту его манеру – неожиданно менять тему – Денис приметил еще при первом свидании; и всегда при таких «сменах» испытывал странное чувство, похожее на чувство, которое испытывает человек, вдруг услышавший свист снаряда и напряженно ожидающий – где же этот снаряд разорвется?

– …Ваш талант нам так же нужен, как труд шахтера, как труд ученого, – продолжал Сталин. – Только надо всегда помнить разницу между буржуазным художником и советским. Буржуазный художник, как слепой котенок, тычется то в одну проблему, то в другую, копается в искалеченных душонках и выдает свою стряпню за откровения…

Денис напряженно вслушивался, пытаясь уловить то неуловимо-недосказанное, что, ему казалось, он не до конца уловил при их первой беседе и что – он чувствовал – надо было во что бы то ни стало уловить теперь.