Карта невидимого мира - Таш Оу

– Почему вы всегда пишете женщин такими?

– Какими?

– С длинными шеями и острыми скулами. Я имею в виду, что вы все так делаете. Вальтер – он, кажется, и начал эту моду – изображает их с тонкими изогнутыми шеями и соблазнительными глазами – ну, если вообще снисходит до того, чтобы писать женщин. Его, как ты знаешь, привлекают мальчики. То же самое и у Рудольфа, хотя его женщины поинтереснее, потому что они жилистые и поджарые, как мужчины. Которыми, конечно, и являются, разве что с грудью и с женственными губами. Мама говорит, он подавляет в себе влечение, совсем не то что Вальтер. Йос Смит не по мужчинам – ну, по крайней мере, я так думаю, – и тем не менее рисует женщин точно так же. А теперь еще и ты. Вы что, все друг друга копируете?

Карл повернулся к Маргарет. Его песочного цвета брови сомкнулись на переносице.

– Ты думаешь, моя работа… вторична?

– Нет, я бы так не сказала, – поторопилась ответить Маргарет, хотя и понимала, что это звучит неубедительно. – У тебя прекрасное чувство цвета. Смотри. – Она ткнула в тот фрагмент холста, где оранжевые пятна соседствовали с зелеными полосами цвета абсента: утреннее солнце на холмах (по крайней мере, ей так казалось). – Никто больше на Бали так не пишет. Это действительно… э-э… уникально.

Карл вернулся к своему холсту и начал наносить краску цвета грязи в область торса.

– Значит, ты остаешься в Саяне? Насовсем, я имею в виду. Нет, у тебя действительно потрясающее чувство цвета. Просто восторг.

– Да, я остаюсь, – ответил Карл, не отрываясь от картины. – Я не хочу переезжать. Это теперь мой дом. Больше мне никуда ехать не надо.

– Отлично.

Карл отложил кисть и повернулся к Ньоман, жестом показывая ей, что сеанс окончен.

– Мне здесь хорошо, я счастлив. (Он совсем не кажется счастливым, подумала Маргарет.) Местные ко мне прекрасно относятся, и я к ним тоже. Мне они очень нравятся.

Вставая, Ньоман снова зашлась в кашле. Она подошла посмотреть на картину и хихикнула, прикрывая рот рукой.

– Бедняжка, – сказал Карл, нежно погладив ее по голове. – Мне кажется, она нездорова, хоть и говорит, что все в порядке.

– Может, у нее туберкулез, – отозвалась Маргарет.

Карл встревожился и приложил ладонь ко лбу Ньоман, проверяя, нет ли жара.

– Думаешь? Хорошо, что я предложил ей жить здесь со мной. Думаю, ей это пойдет на пользу – и мне тоже. Мне нужна моя муза поблизости.

– Что ж, у вас тут будет уютно.

Он слабо улыбнулся Маргарет.

– Я очень оптимистично смотрю на свою новую жизнь здесь. Наконец-то, после стольких лет, чувствую себя на своем месте. Это что-то инстинктивное. Ты же понимаешь, да? Я знаю, ты еще ребенок, но почему-то мне кажется, что мы очень похожи.

– Честно говоря, не уверена, что понимаю.

– Ты придешь еще? Скоро?

– Конечно. Может быть. Ну, мне не так-то просто сюда добираться. В общем, au revoir[46], как говорится.

– Au revoir.

Пока Маргарет добиралась домой, пошел дождь. Дорога заняла у нее почти два часа, и тропинки стали очень скользкими. Она упала и больно ударилась плечом, а теперь у нее болела еще и шея. Ее охватило густое, беспросветное отчаяние, такое глубокое и мрачное, что оно казалось физиологическим: ее тошнило, и во рту ощущался горький привкус. Наверное, простыла, подумала она, вытирая волосы и стаскивая мокрую одежду. Переодеваясь в сухое, она заметила, насколько малы ей стали вещи – совсем детские. Они были ей отвратительны.

Мать она нашла в кабинете, та сидела посреди кучи фотографий, на которых были вроде бы одни и те же люди – балийские танцоры, и все словно мертвые.

– Нет, они не мертвые, – сказала мать, деловито раскладывая снимки в каком-то непонятном порядке. – Они в трансе. Мы с твоим отцом их фотографировали. Будет целая коллекция. Что с тобой? Ты какая-то бледная. Я бы попросила отца измерить тебе температуру, но он в компании одного из художников с гомосексуальными наклонностями охотится на бабочек. По крайней мере, так он сказал. Надеюсь, это не эвфемизм для каких-нибудь педерастических развлечений. У меня в последнее время закралось подозрение, что его полевые исследования могут быть несколько более авантюрными, чем он готов признать, хотя меня бы это, конечно, нисколько не смутило.

– Мама, мне нехорошо.

– Что с тобой? Ты же никогда не болеешь. Конечно, был тот случай в Чамбули, когда тебя укусила гадюка и начались судороги, но с тех пор ты не болела. Дай-ка посмотрю. Ты чего ревешь? О боже, все дело в этой чуши, которую молодые люди называют любовью, да? Кто он? Тот изнеженный голландец? Слушай, Маргарет Бейтс, скажу тебе только одно: никогда не привязывайся слишком сильно к мужчине – да и к женщине, впрочем, тоже, хотя мужчины все-таки хуже. Я видела этого парня, он очаровательный, но скоро уедет. Не знаю, через месяц или пять, через год или пять, но все они уезжают. Мужчина – существо непоседливое, кочевник в душе. Мы все ищем новых впечатлений, и так и должно быть. Почему-то самцам это легче дается, чем самкам, но если ты будешь честна с собой, то скоро поймешь, что ты тоже кочевница. Не обживайся на одном месте, дорогая, твой дом там, где ты. Ты сама себе хозяйка. Не какой-то там Карл де Виллиген. Влюбленность – это просто абстрактное понятие. Ты можешь подчинить ее себе, как и все остальное. А теперь прекрати реветь. Вскипяти воды и сделай себе чаю. Мне нужно заняться моими танцорами в трансе.

Ночь тянулась бесконечно. Маргарет неподвижно лежала в постели, моргая в темноте и вытянув руки вдоль тела. Она пыталась выкинуть из головы все мысли о Карле, заполняя сознание пустотой. Пустота приносила облегчение, но не сон. После полуночи ее родители начали ссориться, их голоса нарушали хрупкую тишину ее не-сна, и вдруг ей представился Карл: его тонкие руки и золотистые волосы, его новый дом, зависший на краю обрыва. И Ньоман. Она слышала мелодичный голос Карла, и ей приходилось начинать все сначала, усилием воли стирать каждую картинку, уничтожать их, когда они всплывали снова, словно силуэты в театре теней, отказываясь исчезать. Возьми себя в руки, Маргарет Бейтс, повторяла она, ты сможешь. Вот видишь? Влюбляться или