Ведьма на Иордане - Яков Шехтер

Вокруг «литовского» гетто, словно кораблики возле флагмана, проживали небольшие группы разных религиозных общин. Дом хасидов одного направления, дом другого, два дома «йеменцев», пол-улицы выходцев из Триполи, улица «марокканцев». У каждой группы были свои синагоги, детские садики, школы, ешивы. Среди ешив самыми престижными считались «литовские»: чужаков туда принимали мало и неохотно. Садики и школы были более открытыми, дети родителей, принадлежащих к разным духовным школам, играли в одной песочнице или с криками гонялись друг за дружкой по двору. Различия начинались позже, когда мальчик превращался в юношу. Что же касается синагог, то в них молились где кому нравится.

Хасиды, «литовцы», сефарды, религиозные сионисты ходили в одни и те же продуктовые лавочки, сталкивались нос к носу на остановках автобусов, примерно представляли, кто из их района, а кто пришлый.

Крошинская девушка осветила заснувший уголок памяти Арье, и он сразу припомнил йеменку, жившую на соседней с «гетто» улице. Ей было уже за тридцать, но голову она не покрывала, то есть осталась незамужней — случай для религиозного района довольно редкий. Другие сведения по внешнему виду не устанавливались, да Арье и не пытался, йеменка составляла всего лишь внешний фон его жизни. Тем же усилием памяти он помнил столбы на остановках, цвет стены синагоги, трещины на асфальте перед домом. И вот мелкая, незначительная деталь вдруг скакнула на первый план, загородив, вытеснив казавшееся главным и существенным.

Чуть не подпрыгивая на ходу от нетерпения, Арье помчался к Рути.

— И зачем тебе понадобилась эта пучеглазая старая дева? — спросила она, выслушав просьбу брата. Рути чистила картошку, и кожура, выползая из-под лезвия ножа, завивалась ровной спиралью, аккуратно укладываясь в пластиковый мешок.

— Я хочу посмотреть на нее вблизи, — сказал Арье. — Только и всего. Только посмотреть.

— Ты бы лучше взглянул на себя в зеркало, — подала Рути нетривиальный совет.

В ее доме, как и в доме их родителей, зеркалом служила задняя стенка буфета. Сквозь частокол кубков, коробочек со специями, подсвечников и стеклянных бокалов для субботних трапез с трудом пробивались лишь общие очертания лица. Впрочем, Рути, как и ее мать, смотрелась в зеркало в самых крайних случаях, поэтому совет звучал немного странно.

Арье послушно подошел к буфету.

— Лицо как лицо.

— Если бы, — фыркнула Рути. — Дрожишь, будто жених перед хупой. Чем она тебя околдовала?

— Околдовала? — удивленно переспросил Арье. Ему и в голову не приходило, будто его интерес может быть истолкован подобным образом. Но вот Рути произнесла свои слова, и он почувствовал, что за подкладкой стремления взглянуть на глаза «йеменки» прячется иное желание, о котором он старался не думать, вытесняя его на край сознания. Арье смутился.

— Не красней, не красней, — сказала Рути. — Дело понятное, мужчине нужна женщина. Но почему ты выбрал именно ее?

— Я еще не выбрал, — пробормотал Арье. — Я только хочу посмотреть.

— Ладно, — согласилась Рути. — Посмотреть устроим. В нашем детском садике есть несколько «йеменских» детишек, я поговорю с их мамами, все разузнаю. Но сам понимаешь — только посмотреть. Если вдруг, не дай Бог, — она тяжело вздохнула, — все-таки решишь знакомиться, скажи мне, а я уж договорюсь. — Она еще раз вздохнула. — И как ты после красавицы Хаи глаза на нее поднимаешь? Да и рано, трех месяцев еще не прошло после похорон… Честное слово, Арье, только лупоглазой «йеменки» нам в семье недоставало.

Остаток дня Арье провел как на иголках. Вечером долго не мог заснуть, ворочался, крутил подушку так и эдак. Он надеялся, что ночью увидит Хаю, хотел этой встречи и одновременно боялся ее, но спал тяжело и без снов, словно провалившись в черную яму.

Утром никак не мог прийти в себя. Во время молитвы тупо перелистывал страницы, отыскивая псалмы. Он знал их наизусть и еще вчера мог молиться, не открывая книги, но сегодня голову точно придавили глухой подушкой.

В четыре часа он позвонил Рути.

— Приходи, — сказала она. — Я все узнала.

Арье захлопнул Талмуд и чуть не бегом помчался из колеля. Расстояние до Рутиного дома вместо обычных десяти минут он преодолел за четыре, взлетел по ступенькам, протянул руку к звонку и замер.

«Нет, нехорошо. Потный, запыхавшийся. Рути опять пошлет к зеркалу. Лучше постоять несколько минут, остынуть».

Он опустил руку и несколько раз глубоко вдохнул. Внезапно дверь отворилась. Рути окинула его насмешливым взглядом:

— Заходи, женишок. Чего стоишь на пороге?

— А как ты догадалась… — начал было Арье, но Рути перебила:

— Видела в окно, как ты бежал. Сначала отправляйся на кухню, выпей чаю, успокойся. Поговорим после.

Он любил Рутин чай. С презрением относясь к бумажным пакетикам, она покупала развесные чаи нескольких видов, смешивала их между собой в только ей одной ведомых пропорциях и заваривала нечто душистое и крепкое, прочищающее голову и придающее силы. Сегодня такой напиток был как нельзя кстати.

Вместе с чаем он получил здоровенный ломоть медового пряника. В пористой коричневой толще щедро желтели орехи. Есть не хотелось, но Рути так красноречиво взглянула на тарелку, что Арье тут же изрядно откусил. В глазах старшей сестры он все еще оставался маленьким мальчиком, которому она меняла пеленки и которого кормила с ложечки. Усевшись напротив, она взяла в руки детский носок, вдела нитку в иглу и принялась быстро штопать, то и дело поглядывая на Арье. Дождавшись, когда он подобрал с тарелки последнюю крошку, Рути подняла голову:

— Ей тридцать два года, ее зовут Мазаль, и она преподает арабский в школе. Замуж не вышла из-за болезни. Какая-то проблема со щитовидкой: то ли не хватает йода, то ли, наоборот, в избытке. Глаза у нее выпуклые именно по этой причине. Они-то всех женихов и распугали. А теперь ты нашелся, последняя надежда…

Арье хотел было возразить, что именно из-за глаз он и желает увидеть «йеменку», но счел более благоразумным промолчать.

Рути горько усмехнулась:

— Я понимаю, в мужской голове все устроено по-другому. Но ты послушай, послушай меня, Арьюш, я ведь только добра тебе хочу.

Она снова назвала его детским именем, как обращалась к нему, когда купала в ванночке, приводила из садика, делала вместе с ним уроки. Лишь после свадьбы, в присутствии Хаи, Рути стала величать