Конец света - Ребекка Уэйт

Я положил завещание к себе в сумку, а дома вытащил старую пишущую машинку и создал новое завещание вместо второго, недавнего. В моей версии имущество матери было разделено поровну между мной и братом. Я подделал подпись матери, а потом подписи обоих свидетелей. Потом я отнес этот листок обратно к ней в дом и положил в ящик стола. Она к тому времени была уже прикована к постели и не вполне в сознании, так что было маловероятно, что она проверит завещание перед смертью. Она и не проверила. Ее не стало через несколько дней. Я был с ней. Я рыдал по ней.

Сейчас в пересказе все это кажется чудовищным. Как я уже говорил, и как Вы наверняка знаете из газет, денег было немного – всего по несколько тысяч фунтов мне и брату. Мне не особенно нужны были деньги. Я даже не очень хотел их получить. Но я хотел, чтобы меня признали. Мне казалось, что я исправляю несправедливость и заодно спасаюсь от унижения, неизбежного, когда все узнают, что мать мне ничего не оставила. Думаю, таковы были мои мотивы. Но я не уверен, что хорошо объясняю или даже что я говорю всю правду. Сейчас уже не узнаешь, наверное.

Конечно же, меня поймали. Я не то чтобы гениальный преступник, да и действовал я импульсивно, эмоционально, без четкого плана. Брат сразу что-то заподозрил. Он показал документ одному из свидетелей, который, конечно, сказал, что видит это завещание впервые. Потом все завертелось очень быстро; когда меня арестовали, я ничего не отрицал. Какой смысл?

А теперь мне следовало бы выразить раскаяние. Я хотел бы сделать это. И все-таки – я не уверен, что и оно было бы правдивым. Мне неприятно вспоминать собственную глупость, дурацкую самоуверенность – словно я могу взять и все изменить. Мне стыдно за свою слабохарактерность, но в этом нет ничего нового – я всегда знал, что я слабак. Я причинил боль брату, но не думаю, что он сильно страдал. Когда мне дали срок, он, кажется, очень радовался. Мать уже умерла, и в любом случае она едва ли могла испытать боль от какого-то моего поступка. Так что да, меня терзают сожаления, но не то раскаяние, которое мне следовало бы испытывать. Я хочу, чтобы Вы это знали, мне не хочется притворяться, что я лучше, чем есть.

Что остается делать, когда вся жизнь обрушилась? Я вышел из тюрьмы и старался справляться. Поехал в Лондон на некоторое время. Стал работать в ресторане. Снимал квартиру с несколькими ребятами, один из них был молодой учитель. От него я узнал о вакансии в школе Св. Анны. Ему, конечно, она не подошла. Слишком спешно, слишком провинциально, смехотворные деньги. А я подумал: если им так позарез нужен учитель, может, они возьмут меня без особых рекомендаций? Может, мне так удастся начать все сначала?

Я не считаю себя импульсивным человеком, несмотря на все, что написано в этом письме, несмотря на то, как сложилась моя жизнь. Попытаться выдать себя за учителя – это было отчаянное решение. Как Вы знаете, мне не очень-то удается претворять в жизнь свои планы. Вы меня раскусили почти сразу.

Элинор, вот что я обязательно хочу Вам сказать. Я не знаю, поверили ли Вы полицейским, но я никому не причинил вреда. Я бы никогда в жизни не причинил вреда этим девочкам. Вы можете думать обо мне плохо, но не в этом смысле.

Письмо получилось ужасно длинное, возможно, Вы давно уже бросили его читать. Я сказал в начале, что хочу Вам все объяснить, но не уверен, что мне удалось даже это. По крайней мере, примите такую попытку.

Несмотря ни на что, несмотря на то, как я отплатил Вам, Вы должны знать, как я благодарен за Вашу дружбу. Вы были добры ко мне, а я этого не ожидал. Ваша дружба очень много для меня значила. Как жаль, что я ее не заслуживаю.

Ваш

Мэтью

Закончив читать, Элинор долго сидела с письмом в руке. Насколько оно правдиво? Разумеется, это нельзя узнать. Мэтью едва ли может претендовать на репутацию честного человека, он и сам говорит, что приучился врать с юных лет. Голова шла кругом. Очень хотелось поговорить с кем-то обо всем этом, но она не представляла, как завести такой разговор с Верой. Нет, в конце концов она поняла, что есть только один человек, с которым ей хочется поговорить, но это совершенно исключено. Она с изумлением обнаружила, что скучает по нему. А она-то думала, что абсурдней уже некуда.

Д-р Джеймс Холливелл

д-ру Джорджу Фишеру

6 ноября 1984, вторник

Факс

Дорогой Джордж,

Результаты суточного анализа мочи наконец готовы, после того как экологическая служба и полиция завершили свою дуэль. (Экологи сморгнули первыми, что, надо полагать, было неизбежно – полицию-то имеющийся результат вполне устраивал.)

Вряд ли ты удивишься, узнав, что ни у кого отравления таллием не наблюдается.

Трудно поверить, но даже после этого мы с ЦУАГОСом вынуждены были поспорить с сержантом полиции. У некоторых девочек были в моче остаточные следы таллия – 0,2 мкг/л, 0,3 мкг/л и в одном случае 0,4 мкг/л.

Мы с ЦУАГОСом пытались объяснить, что это никакое не железное доказательство, что это нормальные, безопасные показатели, свидетельствующие о (незначительном) фоновом воздействии. ЦУАГОС сказал сержанту, что девочки могли съесть овощей, в которых накопился таллий из почвы. Или рыбы. Он сказал, что если бы речь шла о 10 мкг/л, стоило бы задуматься.

К сожалению, сержант полиции не очень разбирается в десятичных дробях и не имеет склонности вдаваться в тонкости.

Пытаясь его разубедить, я сказал, что если бы мы сделали анализ его мочи, то, скорее всего, и в ней бы нашли остаточное количество таллия. Он побледнел. Не знаю, испугался ли он того, что и его отравили, или того, что я урогенитальный извращенец.

Он сказал, что их токсикологи изучат волосы девочек под микроскопом.

– Ну вот видите, – сказал я и ласково потрепал его по плечу. – Это вас успокоит.