Перелом - И. Грекова

Лично я тогда выглядела неплохо. Не сломили меня ни канитель с Борисом, ни дежурства, ни бессонные ночи. Крепкая. Говорили, красивая. Многие мне завидовали (об этом странно вспоминать - теперь). Старалась не выделяться, быть как все. Не получалось.

Близких подруг на работе у меня не было. Да и вообще не было близких подруг. На дружбу нужно время, а его не хватало. Больница, дом, опять больница...

Второе женское терапевтическое отделение, которым я заведовала, занимало половину второго этажа. Здание - старое, построено в начале прошлого века, с размахом. Высоченные палаты, колонны, закругленные сверху окна. Разумеется, все это со временем пришло в убожество, повсюду ржавые подтеки, шелуха штукатурки... Все равно я любила (до сих пор люблю) это здание. Похоже на красивого, породистого старика, в морщинах, но с ясными глазами, ясным умом. Высокие окна выходят в дремучий сад с давно умолкнувшим фонтаном посредине. Серое каменное ложе фонтана. Скачут по нему воробьи, при дожде - лягушки. Между деревьями - мраморные статуи, посеревшие от времени. У многих не хватает носов, рук, почти у всех пальцев. "Филиал нашей травматологии", - шутят коллеги-врачи. Узловатые, старые липы. В узлах, ежами, - грачиные гнезда. Какой галдеж поднимали грачи, когда наступала весна!

А по дорожкам ходили больные, выздоравливающие. Одеты кто как - кто в больничном, кто в своем, домашнем. Из-под пальто - пижамные штаны, а то и кальсоны с завязками. А лица чудесные, с выражением надежды и недоумения: неужели хожу? Значит, жив, жива?

Одеть бы их как-нибудь попригляднее... Но нет, Главный за это бороться не будет. Средства больнице горсовет отпускает скупо. На всякие сборы, слеты - сколько угодно, на внешний вид - ни в какую.

А ведь хотелось мне, чтобы в больнице было красиво. Член профкома, я за это отчасти отвечала. Мерещились кремовые шторы (как у Турбиных в романе Булгакова), мягкие кресла в комнате отдыха, ласкающие глаз картины... Уют ведь тоже лечит! "Фантазерка вы, Кира Петровна!" - отвечал Главный, когда я с этим к нему приставала. Относился он ко мне неплохо, ручку целовал, ценил как врача. Все это - пока не доходило дело до сметы. Тут он был тверд как кремень.

Смешно сказать: сослуживцы в разговорах по душам "о жизни" всерьез прочили меня за Главного. А что? Не совсем еще стар, вдов, бездетен. Да и он как будто был не против, заводил боком-боком разговор о тяготах одиночества, смотрел сладко... А я (в мыслях): боже упаси! Навязать себе еще и эту обузу... Супружеская жизнь с Борисом вспоминалась не добром, а досадой. Расхожая истина: мальчикам нужен отец. Такой - не нужен. Он ими и не занимался вовсе. Спросит невзначай, как дела, а ответа уже не слушает. А то и не спросит.

Пока были маленькие, воспитывать ребят помогала свекровь, Раиса Мартыновна, баба Рая. Недобрая, глупая была старуха (как говорится, царство ей небесное), но все же спасибо ей: вынянчила и Митю и Валюна. Мне удавалось не прерывать работу, обходилась одним декретным, да и тот не полностью. Последний раз, с Валюном, до того дотянула, что увезли в родильный прямо с работы. Это теперь сидят с детьми по полтора года, тогда таких вольностей не полагалось. Зато и отвыкали дети от матерей, особенно от таких запойных работяг, как я. "Баба Лая, баба Лая!" Это Валюн, примащиваясь к угловатым коленям старухи. Я протягивала руки: "Валюнчик, поди к маме!" - "Мама на лаботе", - отвечал хитрюга. И правда, всегда "на лаботе", там, со своими больными. Подолгу меня не видя, дети росли ко мне почти равнодушными. Моя вина, моя беда...

А баба Рая умерла еще при Борисе. Толково умерла старуха, как говорят, в одночасье. Долго не лежала, никому не была в тягость. Всем бы так. Инфаркт - пожалуй, самая милосердная из смертей. Ребята потосковали и утешились. Борис, тот, кажется, и не тосковал. Уже был поглощен своей язвой. Я тогда не тосковала, тоскую теперь. Не так поступила, не то сделала. Жила со старухой в одном доме, но души в ней не увидела. А ведь была душа!

Душа, вероятно, была и в Борисе. Я в нее не вгляделась, не разглядела. А Милочка, наверное, разглядела, тем и взяла.

Это я теперь так думаю, а тогда...

И опять, и опять: другой человек это был, не я. Смотрю на себя тогдашнюю со стороны. Ничего бабенка, собой недурна, слишком самоуверенна...

Приятельницы в бабьих разговорах советовали не упускать времени, "устроить свою жизнь". Позорная формула! Как будто жизнь женщины, если она без мужа, "не устроена"... А у самих-то "устроенных" разве хорошая жизнь? У той муж пьет, у другой - болен, у третьей - бабник... Каждого накорми, обстирай, обслужи! Завидовать тут нечему...

Приятельницы: как же так? Еще молодая, интересная и без личной жизни? Отшучивалась: видно, не создана для личной жизни. Чего-то природа не отпустила. Работа была моей личной жизнью. Со своими радостями, горестями, поражениями. Со своими ритуалами. Церемониалами.

Больше всего любила церемонию утреннего обхода. Только что прошла пятиминутка - идем по палатам. Зав. отделением, лечащий врач, сестра с книгой назначений. Снежно-белая, торжественная процессия: халаты, шапочки, фонендоскопы. На лицах больных - ожидание: эти помогут, облегчат боль. И помогаем, и облегчаем. Каждой больной - улыбка, несколько ласковых слов...

Иногда, в особых случаях, рядом шествует приглашенный для консультации профессор. Светило. С ним говоришь предельно уважительно. Короткие, только посвященным попятные латинские термины. Предполагаемый онкологический диагноз скрывается особенно тщательно. Даже латинское чересчур известное "канцер" заменяется каким-нибудь дежурным эвфемизмом. Больной не должен знать о тяжести своего состояния, бередить себя мыслями о смерти.

Так-то оно так. Однако...

6

- Посиди со мной, дочка, - сказала мне однажды больная старуха (двусторонняя пневмония плюс эмфизема легких). - Сядь на мою коечку, побудь маленько. Тяжко мне.

На коечку не надо (негигиенично), а рядом - отчего же? Посижу.

Принесла табурет, присела.

- Нагнись ко мне, доча, - сипя, попросила больная, - хочу у тебя спросить. Больно личико у тебя светло. Глаза кари, щеки белы -