Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев

Ошарашенный, я так и лежу на животе и не знаю, радоваться мне или ругать себя. Только теперь замечаю, что сухой у меня осталась лишь спина — штаны, полы и рукава фуфайки испачканы землей старых кротовых нор, за пуговицы набились пучки прошлогоднего белоуса. Я встаю, отряхиваюсь и медленно иду в ту сторону, куда улетели токовики.

На краю поляны вижу опять какую-то изгородь и дорогу за ней вдоль опушки. А, да это же то самое место, где я слушал ночью лес, курил! Вот и следы мои, окурок… Как хорошо, что я пошел в эту сторону, узнал все. Ведь в тумане немудрено и заблудиться. Однако надо что-то делать: я весь мокрый, даже шапка, меня слегка знобит. Чтобы согреться, я бегом таскаю отволглый сушняк, ломаю лапник, чтобы не сидеть на голой земле… Костер долго дымит, будто раздумывает, наконец я ухитряюсь так подсунуть бересту, что сучья разом вспыхивают, трещат… От одного этого уж и то становится теплее!

У костра дремлется. Только теперь я чувствую, с какой тяжестью наваливается на меня усталость. Как сквозь пелену различаю, далеко где-то снова заворковал тетерев. Может, тот, что подлетал к моему кусту?.. Идти бы, но не могу шевельнуть ни рукой, ни ногой. Только лежать и слушать… Вот с реки пробирается лесом, медленно медово течет низкий пароходный гудок… А может, это уже и не явь, а сон? Но мне все равно: я равнодушно-спокоен, будто меня на этой земле давно уже нет и нет мне дела до реки, пароходов, каких-то там катеров. Мне тепло, мягко, меня никто не тревожит…

Туман сильно поредел, костер покрылся сизым налетом пепла, едва дышит. Я затаптываю угли, стряхиваю с колен побелевшую сухую грязь, иду домой. Всегда легок обратный путь, особенно домой. Теперь я как бы заново узнаю дорогу, по которой шел ночью, с интересом рассматриваю свои следы — единственные на дороге. Узнаю торчки, корневища, за которые запинался в темноте и чуть не падал. Потом появились на дороге вторые следы: кто-то еще уходил ночью из поселка… Свернул на боковую дорогу.

Полдень. Поселок залит солнцем, живет воскресной, слегка праздничной жизнью. К своей брандвахте пробираюсь задворками: охотники не любят посторонних глаз, досужих расспросов, обветшалых от времени шуточек… Смотрю, огородами крадется к себе домой и начальник затона, тоже с ружьем и тоже пустой. Меня он не видит, а может, уже видел, но будто не замечает. Я тоже смотрю себе под ноги. Ни от кого не слыхал раньше, что он охотник, и это меня удивляет: уж очень не похож он на охотника. Однако сейчас у меня нет к нему прежней обиды и неприязни, словно это не он дотошно, зорко следит за нами на берегу и в цехах, а совсем другой человек. Но почему же все-таки выкроил он нам выходной: может, чтобы самому сходить на охоту и не вызвать у нас нареканий? Или же наконец увидел, что мы действительно вымотались, и дал нам роздых? Или и сам не меньше нас выдохся?.. Что тут правда, а что нет? Я чувствую, что этот вопрос мне никак не обойти. И от того, как он разрешится, зависит вся моя дальнейшая работа, жизнь…

Теперь мне надо как бы заново со стороны взглянуть на всех и на себя тоже, вдруг и служба моя, и жизнь настоящая не так уж невыносимы, как мне кажется. Может, так оно и должно быть? Ведь вот как ни мало было у меня времени, а успел же я вырваться на охоту, и сколько увидел, услышал и передумал!.. Я уже по опыту знаю, что почти до середины лета будет чудиться мне тетеревиная песня. Нет, не всегда и не по моей воле. Просто буду жить, работать как все, но случится, остановлюсь где-нибудь под крышей переждать дождь, забудусь, вслушиваясь, как журчит, стекая с крыши, вода, и вдруг почудится — заворковал где-то! Далеко-о так… И всплывет в памяти эта ночь и утро, и как я крался к ним в тумане. И покажется прекрасным все: и это трудное время ремонта, и бессонница, и ночная дорога под неспешные думы, и туман… И наверняка вздохну с сожалением: «Время-то какое интересное было! Жил-то как!..»

СРЕДИ МОРЯ, СРЕДИ СОПОК

«Когда снежные вершины сопок прячутся в туман и мглу, у подножия их бурлят обжигающие недровые ключи.

Когда у тихих озер дремотно шепчутся невиданной высоты травы, по другую сторону сопок неприкаянно ревет океан…» — так записал я себе на маленьком прибрежном аэродроме Камчатки. В полуверсте бушевало страшное почерневшее море. Всю ночь выла, шарила по стенам пурга. Самолеты не летали вторую неделю. Камчатка притерпевалась уже к новой зиме. Я не ждал от этой зимы никакой радости и хотел только одного — скорее выбраться на материк.

Но полгода назад, когда я сидел на теплом московском аэродроме, мне казалось, что я нахожусь в преддверии неожиданно подкатившего счастья. Тогда, первого июня, я улетал на Камчатку.

«Возможно, в этом действительно есть немалый смысл — забраться в молодости подальше и испытать себя в работе и жизни нелегкой…» — думал я. Хотя легкой жизни нигде нет. Это я знал и до отлета. Там, на Камчатке, ждал меня друг и какой-то сейнер, на котором мы собирались вместе рыбачить.

И вот после долгих часов утомительной воздушной дороги за сопками распахнулся океан, а может, просто Авачинская бухта, и в салоне все облегченно вздохнули, будто земля, которая была под нами почти сутки, всем до смерти надоела. Кое-где у берегов были видны белые полосы, и я понял, что это лед. Смело снизившись над морем, самолет так стремительно кинулся к подножию сопки, что у меня защемило внутри, но неожиданно среди корявых голых березок и каких-то кустарников появилась бетонная плоскость аэродрома. Это было Елизово — воздушные ворота Камчатки.

Сырой прохладный воздух, люди в плащах и куртках — московский апрель. До Петропавловска надо было добираться автобусом. Я вышел сразу, как только за стеклами показалось море. От гладкой поверхности бухты улицы и дома уступами взбирались вверх по склону сопки.

Больше