Улей - Камило Хосе Села

— Хорошего мало, друг мой Педро, ибо все меньше становится хорошего на этом свете, зато дурного сколько угодно, и оно-то привело меня к вам.

Дон Педро уже привык к его вступлениям, всегда в одном духе. Подобно артиллеристам, дон Рикардо сперва пристреливается.

— Одна песета вас устроит?

— Хоть бы я и не нуждался в ней, благородный мой друг, я все равно бы ее принял, дабы ваш великолепный жест не оказался напрасным.

— Ну вот еще!

Дон Педро Таусте достает из ящика песету и вручает ее дону Рикардо Сорбедо.

— Это, конечно, немного…

— О да, дон Педро, это действительно немного, однако вы предлагаете мне этот пустяк с такой душевной щедростью, что он становится дороже самого драгоценного камня.

— Ну, разве что так!

Дон Рикардо Сорбедо дружит с Мартином Марко; если они случайно встречаются, то садятся где-нибудь на бульварной скамье и принимаются толковать об искусстве и литературе.

У дона Рикардо Сорбедо еще совсем недавно была сожительница, но он ее оставил, решив, что с ней скучно и утомительно. Бывшая подруга дона Рикардо Сорбедо — вечно голодная, сентиментальная и чуточку жеманная потаскушка по имени Марибель Перес. Когда дон Рикардо Сорбедо начинал сетовать на то, как скверно становится на свете, Марибель пыталась его философически утешить.

— Побереги нервы, — говорила она, — вся эта музыка может тянуться еще ох как долго.

Марибель любила цветы, детей и животных, была она девушка с воспитанием и тонкими манерами.

— Ах, взгляни на этого рыженького малыша! Какой душка! — сказала она однажды, когда они гуляли по площади Прогресса.

— Такой, как все, — ответил дон Рикардо Сорбедо. — Такой же ребенок, как все. Когда вырастет, он, если до того не умрет, станет коммерсантом или чиновником в министерстве сельского хозяйства, а может, даже и дантистом. В лучшем случае ударится в искусство, и выйдет из него художник или тореро, и будут у него сексуальные комплексы, все как положено.

Марибель не слишком-то понимала, о чем толкует ее дружок.

— Мой Рикардо ужасно образованный человек, — говорила она своим подругам. — Вы бы его послушали! Все на свете знает!

— И вы поженитесь?

— Да, когда будет возможность. Он говорит, что хочет испытать меня, вступать в брак — это, говорит он, как дыню покупать, сперва надо на вкус попробовать. Думаю, что он прав.

— Может быть. А что он делает, твой друг?

— Да знаешь ли, милая, сейчас он, по правде говоря, делать-то ничего не делает, но со временем что-нибудь подвернется. Верно ведь?

— Ну ясно, обязательно подвернется.

Отец Марибели когда-то, много лет назад, держал скромную корсетную мастерскую на улице Ко-лехиаты, но корсетную эту пришлось продать, потому что его жене Эулохии взбрело в голову, что выгодней открыть дешевый бар на улице Адуана. Бар Эулохии назывался «Земной рай», и дела в нем шли неплохо, пока хозяйка не спятила с ума и не сбежала с гитаристом, беспробудным пьяницей.

— Какой стыд! — говорил дон Браулио, папаша Марибели. — Моя супруга связалась с таким подонком! Да он уморит ее голодом!

Бедняга дон Браулио вскоре скончался от пневмонии, и на его похороны явился в строгом трауре и с сокрушенной миной тот самый Пако Сардина, который сожительствовал с Эулохией в Нижнем Карабанчеле.

— Ну, что такое человек? Прах! — говорил Сардина на похоронах брату дона Браулио, прибывшему на погребение из Асторги.

— Да, да!

— Единственное, чем мы владеем, — это жизнь. Не правда ли?

— О да, вполне согласен, единственное, — отвечал дон Бруно, брат дона Браулио, когда они ехали в автобусе по Восточному шоссе.

— Брат ваш был хорошим человеком, упокой Господь его душу!

— Еще бы! Не был бы он хорошим, он бы душу из вас выколотил.

— И то правда!

— Я думаю! Но я всегда говорю: в нашей жизни надо быть терпимым.

Сардина не ответил. А про себя подумал, что дон Бруно — вполне современный человек.

«Вот это мне нравится! Мировой дядька, по-настоящему современный! Хотим мы или не хотим, а таков дух времени, ничего не попишешь!»

Дона Рикардо Сорбедо не очень-то убеждали аргументы его подруги.

— Может, и так, малышка, но пока эта музыка тянется, мне ведь надо чем-то наполнять желудок, как ты думаешь?

— Все равно побереги нервы, не горячись, не стоит того. Вспомни поговорку: самая страшная беда, и та не на года.

Когда происходил этот разговор, дон Рикардо Сорбедо и Марибель сидели в кабачке на улице Майор, напротив Управления полиции, за двумя рюмками белого вина. У Марибели завелась песета, и она предложила дону Рикардо:

— Зайдем куда-нибудь, выпьем белого. Надоело мне бродить по улицам и мерзнуть.

— Ладно, пойдем куда хочешь.

Парочка поджидала друга дона Рикардо, молодого поэта, который иногда угощал их кофе с молоком и даже с булочкой. Друг дона Рикардо, юноша по имени Рамон Маэльо, не то чтобы купался в роскоши, но и голодать по-настоящему не голодал. Жил он в семье и всегда как-то устраивался, чтобы в кармане было несколько песет. Родители его снимали квартиру на улице Аподаки, над галантерейной лавчонкой Трини, и хотя поэт не ладил со своим отцом, уйти из дому все же не решался. Здоровье у Рамона Маэльо было слабое, уйти из дому означало бы для него верную смерть.

— Слушай, ты думаешь, он придет?

— Конечно, придет, Рамон — парень серьезный. Немного похож на лунатика, это да, но серьезный и услужливый, он обязательно придет.

Дон Рикардо Сорбедо отхлебнул глоток и задумался.

— Скажи, Марибель, чем оно отдает? Марибель тоже отпила глоток.

— Ей-Богу, не знаю. По-моему, вино как вино.

Уже несколько секунд дон Рикардо чувствует невыносимое отвращение к своей подруге.

«Курица безмозглая», — думает он.

Марибель этого не замечает. Бедняжка никогда ничего не замечает.

— Посмотри, какой чудный кот. Наверно, он очень счастливый кот. Правда?

Черный, лоснящийся, откормленный и отоспавшийся кот со степенным и мудрым, словно у аббата, видом прогуливался по фундаменту, старинному почтенному фундаменту, выступающему не меньше чем на ладонь.

— А мне кажется, что это вино отдает чаем, вкус у него — точно как у чая.

За стойкой несколько водителей такси потягивают вино из стаканов.

— Смотри, смотри, просто удивительно, как это он не падает!

В углу другая парочка молча держится за руки, нежно глядя в глаза друг другу.

— Когда в желудке пусто, тогда, наверно, все отдает чаем.