Дневник Л. (1947–1952) - Кристоф Тизон

Это не улица. Это автострада, и по ней на всей скорости, не замечая меня, едут грузовики. Их дыхание засасывает меня… их шум. Кажется, что кто-то кричит, огромные слепые животные. Международные грузовики. Вдалеке появился свет. Заправка. Ресторан для путников. Я далеко от мотеля, уже забыла, где он. Заглядываю в окна. Группа мужчин сидит у барной стойки и еще двое – за столом в глубине зала. Это старики, у них животы свисают на колени. Я топчусь удвери. Очемя попрошу внутри? Вызвать полицию? И что я скажу? Надо приготовить речь. У меня спросят, откуда я, не потерялась ли, они позвонят в мотель и Гуму, еще перед тем, как позвонить в полицию. А вдруг и полиция спит? Я не знаю, какая от нее польза! Арестовывать злодеев? Но Гум не совсем злодей, то есть не такой, как в фильмах.

За барной стойкой – женщина. У нее доброе выражение лица. Нужно поговорить с ней. Грузовики проезжают очень близко, они появляются ниоткуда и теряются в ночи. Вот если бы только один из них мог взять меня с собой. Просто остановиться и увезти меня, не задавая вопросов. Водитель сказал бы: я еду в Сан-Франциско, в Балтимор, в Сент-Луис… и я поехала бы с ним.

На улице холодно, и звезды затуманены, они меркнут при свете луны. Мне нужно решиться. Я вхожу. Странным образом, никто на меня не смотрит. Я продвигаюсь к бару, какая высокая стойка. Лишь мою голову и плечи видно из-за стойки.

Будь взрослой, говори!

Кока-колу, пожалуйста. Девушка подает мне колу. Мужчины посмотрели на меня с секунду: девчонка в белых джинсах посреди ночи. Затем они вернулись к своим разговорам. Для них это нормально. Их полностью затянуло то, о чем они говорят. Я прислушалась, разговор идет о технике. Моторы, бейсбол, вес загрузки, средняя величина за час…

Телефон вон там, в углу за баром. Я мешкаю, жду. Пью медленно, тяну время. Паникую, всё словно в тумане. Даже смех и разговоры вокруг доносятся до меня, как будто из-под воды. Каждый раз, когда я оглядываюсь на дверь, мне кажется, что Гум паркуется перед баром. Я прикладываю усилия, чтобы не упасть в обморок. Сердце бьется, пытается вырваться. Я ничего никому не смогу объяснить. Мне стыдно. Женщина подходит ко мне, спрашивает, хорошо ли я себя чувствую. Тебе бы в кровать, девочка, уже поздно. Где твои родители? Один из мужчин встревает в разговор. Если бы он был моим отцом, меня бы уже давно уложили спать. К нему присоединяется другой, с бокалом в руке. Он обращается к официантке, а та прыскает со смеху, глядя на меня. Мне вдруг становится с ними страшно. Я просто потерялась, гуляя после ужина, это правда, поверьте мне. Они пожимают плечами и наконец показывают, как найти мотель. Официантка говорит, что не нужно платить за колу. Спасибо. Залезая в окно моей комнаты, я обдираю коленки. В кровати меня ждет Мари, моя кукла с золотистыми волосами, ее большие, но тусклые голубые глаза устремлены в ночь. Мари слушает, она верит мне. Я прижимаю куклу к себе и прошу прощения за то, что оставила ее одну. Она у меня с четырех лет и все обо мне знает.

Ты тоже кукла, созданная лишь с одной целью: ждать в кровати, чтобы тебя ласкали, одевали и раздевали другие. Плоть, двигающаяся плоть.

В следующий раз я возьму ее с собой, обещаю, и мы уйдем гораздо дальше бара за углом. Проблема лишь в том, что я не знаю, куда идти. Где-то ведь должна быть дверь, секретный выход, или ангел, который должен прийти на помощь. Я видела такое в прошлом году в фильме «Эта прекрасная жизнь»[5]. Мы смотрели его в «Театре Элисон» с мамой. Мужчина там говорил своей невесте: «Хочешь Луну? Ты должна просто попросить…» Правда, потом его увольняют с работы, у него появляется куча проблем, и, когда он совсем уже теряет надежду и хочет покончить с собой, бросившись в пустоту, появляется ангел в образе старика в шапке, вроде тех, которых вы видите, когда идете за покупками. И этот старичок-ангел показывает ему, как замечательна жизнь и что жить стоит, несмотря ни на что. Когда мы выходили из кинотеатра, я подумала про себя, что он прав, поцеловала маму, и на ужин мы приготовили блинчики.

Этим вечером среди тех мужчин не было ангела.

Ну и что они могли мне сказать?

Мужчины, даже когда рассуждают о любви и аде, наверняка говорят о технике.

* * *

Он выпрямил руль в последнюю секунду, и грузовик проехал мимо, чуть не задев нас и громко сигналя, а потом исчез. Я не знаю, почему мне вдруг захотелось повернуть налево, просто взбрело в голову. Гум сказал, что больше не даст мне вести машину, хотя это было самое забавное, что мне доводилось делать с тех пор, как мы путешествуем. И даже несмотря на то, что он воспользовался ситуацией, чтобы отъехать подальше от дороги и присесть на пикник под деревом. Я начинаю понимать, что за пикником всегда следует сиеста. Он расстилает одеяло, мы раскладываем еду, сок, кушаем. Это весело. Гум в хорошем настроении, смешит меня. Он умеет описывать лес, нюансы тени и солнечные пятна, как никто другой… ему очень хорошо удается. Он использует слова, которые я не понимаю, такие как «изгвазданный», и это значит «запачканный», будто обрызганный тысячью капель грязи. Или слякоти. Потом я приканчиваю пакет чипсов, говорю: «Ну все, пошли», – а он начинает зевать: «Минутку, я устал, поспим немного, не ты ведь ведешь машину…» В конце концов он укладывается впритирку ко мне, пока я читаю интервью Ланы Тёрнер в журнале «Фотоплей», который он купил мне утром.

Утром мы учились водить на парковке мотеля, я сидела на своем чемодане. Потом я выехала на дорогу, сначала очень медленно. Люди, которые обгоняли нас, вроде не удивлялись, что настолько юная девочка ведет машину, а старый мужик сидит в кресле пассажира. Это было нормально. Такова вся моя жизнь с тех пор, как я езжу с ним. Люди находят нормальной эту парочку, кочующую по направлению к югу. Он снимает комнату, общую, с девочкой, которая даже не его дочь, и все считают, что это нормально. Иногда он просит двойную кровать: хорошо, есть номер 21,13, 32… Он жмется ко мне в прихожей мотеля, гладит мне спину, плечи, целует в уголки губ, а они на нас даже не смотрят. И это несмотря