Миледи Ладлоу - Элизабет Гаскелл

теперь он лежит в своей крошечной гардеробной, неподвижный и бледный как мертвец, а в его постели нежится маленький браконьер – ему наложили на ногу шины, и он спит крепким сном, как будто с рождения привык к тонким простыням и пуховой перине. Признаться, теперь, когда его жизнь вне опасности, я сержусь на него: по какому праву он занимает постель мистера Грея? Случилось именно то, что всегда предрекала миледи, говоря о пагубном стирании граней между сословиями.

– Бедный, бедный мистер Грей! – воскликнула я, вспомнив о его нездоровом румянце и лихорадочном возбуждении во время визита к миледи всего за час до того, как он отдал последние силы спасению Гарри. Мне еще тогда показалось, что он очень болен, о чем я и сообщила мисс Галиндо.

– Так и есть, – подтвердила она, – потому миледи и послала за доктором Тревором. Все обернулось как нельзя лучше, ведь не будь рядом доктора Тревора, этот старый осел Принс натворил бы дел!

Под «старым ослом» подразумевался деревенский хирург доктор Принс – с ним мисс Галиндо вела войну не на жизнь, а на смерть. Прежде они часто сталкивались в домах, где поселилась болезнь. У мисс Галиндо на все случаи имелись какие-то известные только ей диковинные рецепты, о которых доктор Принс, во всем полагавшийся на свою хваленую фармакопею, отзывался с безграничным презрением. Их вражда привела к тому, что незадолго до описываемых событий он завел правило не ходить в дома, где принимали мисс Галиндо. Однако визиты и рецепты мисс Галиндо ничего не стоили – обыкновенно все нужное для лечения было у хозяев под рукой; и хотя ни один ее визит не обходился без выговора хозяевам за то или за другое, к ней обращались охотнее, чем к мистеру Принсу.

– Старый осел вынужден терпеть меня и говорить со мной вежливо. Дело в том, что я первая появилась в пасторском доме – в известном смысле перебежала ему дорогу; однако милорд Осел не хочет уступить мне привилегию ухаживать за пастором и обмениваться мнениями с таким светилом, каковым признан в графстве доктор Тревор. Меж тем знаменитый доктор Тревор – старинный мой приятель, – (она неприметно вздохнула, и при случае я, быть может, расскажу вам о ее тайной печали), – ко мне относится с величайшим почтением, раскланивается и расшаркивается; глядя на него, раскланивается и безмозглый осел Принс, дабы не прослыть невежей в медицинских кругах, хотя от этих поклонов его с души воротит. Видели бы вы, как он поморщился – точно услыхал скрип грифеля по аспидной доске, – когда я сказала доктору Тревору, что буду оставаться на ночь, присмотрю за мальчиками (да-да, для меня мистер Грей тоже мальчик, ну или почти, к тому же иногда весьма самонадеянный).

– Всю ночь сидеть не смыкая глаз, мисс Галиндо! Не слишком ли это утомительно?

– Это еще ничего, хуже другое. Взять, например, мамашу Грегсон, которая сидит, обливаясь слезами, у постели сына и без конца причитает: я боюсь, что она потревожит мистера Грея, и значит, кто-то должен ее успокаивать. Вместе с тем успокаивать нужно и самого мистера Грея – ему необходим полный покой, для него это вопрос жизни и смерти, по мнению доктора Тревора. Одному надо вовремя давать лекарство, другому менять повязки. А кто прогонит толпу цыган, всех братьев и сестер Гарри Грегсона? Кто урезонит их папашу, чтобы не надоедал своей благодарностью мистеру Грею, который ничего не хочет слышать?.. Кто, если не я, скажите на милость? Единственная прислуга в доме – хромоногая Бетти, та самая, что прежде жила у меня и ушла по собственной воле, из-за моих вечных придирок, как она выразилась… В ее обвинении была изрядная доля правды, не спорю, но ей не следовало распускать язык: изрядную долю правды всегда лучше оставить на дне колодца… И много ли проку от Бетти – хромой и к тому же глухой на оба уха?

Короче говоря, мисс Галиндо исполнила свое намерение. Тем не менее каждое утро она была на своем посту за письменным столом – несколько более хмурая и молчаливая, чем обычно. Впрочем, первое не удивляло, а второе даже радовало.

Новости о мистере Грее и Гарри Грегсоне чрезвычайно встревожили леди Ладлоу. Любая болезнь или несчастный случай вызывали у нее сочувствие и желание протянуть руку помощи; однако теперь к ее обычной отзывчивости примешивалось неприятное ощущение, что она вела себя не вполне… как бы это выразить?.. «дружелюбно»?.. (Едва ли это слово уместно, когда говоришь о графине Ладлоу и маленьком бродяге, которого она видела всего только раз – в роли посыльного.) Неприятность заключалась в том, что и с тем и с другим она рассталась не так, как желала бы, знай она о близкой беде, когда оба окажутся на волосок от смерти. Эта мысль заставляла ее принимать необыкновенное участие в них обоих. По ее просьбе доктор Тревор обращался за советом к лучшим врачам в графстве, и все его рекомендации по части диеты неукоснительно соблюдались – миссис Медликотт лично следила за приготовлением блюд, которые доставлялись из Хэнбери-Корта в пасторский дом. А поскольку мистер Хорнер независимо от миледи отдал почти такие же распоряжения, по крайней мере относительно Гарри Грегсона, в советах и кушаньях наблюдался скорее избыток, нежели недостаток. На вторую ночь мистер Хорнер захотел сменить мисс Галиндо в качестве сиделки. Он и вправду сидел в изголовье у Гарри – и громко храпел. Бедная, изнуренная горем мать прилегла возле сына, чтобы охранять его сон, но тоже невольно уснула и спала очень крепко. Такую картину нарисовала нам мисс Галиндо. Убежденная в том, что никому, кроме нее, нельзя доверить уход за больными, она посреди ночи схватила накидку, прокралась в темноте через притихшую деревню и вошла в пасторский дом в ту минуту, когда мистер Грей тщетно пытался дотянуться до чашки с ячменным отваром, которую мистер Хорнер как нарочно поставил чуть дальше, чем следовало.

На время болезни мистера Грея нам прислали очень странного и не слишком образованного, судя по его выговору, клирика. Новый священник вечно спешил закончить службу – только для того, кажется, чтобы стать на пути миледи, когда та выходила из церкви, и склониться перед ней в самой подобострастной манере; сдается мне, он стерпел бы и брань, и побои, лишь бы какая-нибудь графиня обратила на него свой взор. Однако миледи, всегда одобрительно принимавшая знаки почтения, даже преклонения, как дань своему высокому статусу (ту дань, от которой знатная особа не вправе отказаться в индивидуальном порядке и