Темные аллеи - Иван Бунин

Она и натурщица его, и любовница, и хозяйка – живет с ним вего мастерской на Знаменке: желтоволосая, невысокая, но ладная, еще совсеммолодая, миловидная, ласковая. Теперь он пишет ее по утрам «Купальщицей»: она,на маленьком помосте, как будто возле речки в лесу, не решаясь войти в воду,откуда должны глядеть глазастые лягушки, стоит вся голая, простонародно развитаятелом, прикрывая рукой золотистые волосы внизу. Проработав с час, онотклоняется от мольберта, смотрит на полотно и так и этак, прищуриваясь, ирассеянно говорит:

– Ну, станция. Подогревай второй кофейник.

Она облегченно вздыхает и, топая босыми ногами по циновкам,бежит в угол мастерской, к газовой плитке. Он что-то соскребает с полотнатонким ножичком, плитка шумит, кисло пахнет своими зелеными рожками и душистокофием, а она беззаботно запевает на всю мастерскую звонким голосом:

Начивала ту-учка, ту-учка золота-ая…

На груди-и утеса велика-ана…

И, повернув голову, радостно говорит:

– Это мине художник Ярцев выучил. Вы его знавали?

– Знал немного. Долговязый такой?

– Он самый.

– Даровитый малый был, но дубина порядочная. Он ведь,кажется, помер?

– Помер, помер. Спился. Нет, он добрый был. Я с ним годжила, вот как с вами. Он и невинности меня лишил всего на втором сеансе.Вскочил вдруг от мольберта, бросил палитру с кистями и сбил мине с ног наковер. Я испугалась до того, что и крикнуть не смогла. Вцепилась ему в грудь, впинжак, да куда тебе! Глаза бешеные, веселые… Как ножом зарезал.

– Да, да, ты мне это уж рассказывала. Молодец. И ты все-такилюбила его?

– Конечно, любила. Очень боялась. Надругался надо мной,выпимши, не приведи господи. Я молчу, а он: «Катька, молчать!»

– Хорош!

– Пьяный. Кричит на всю студию: «Катька, молчать!» А я и такмолчу. Потом как зальется, зальется: «Начивала тучка…» И сичас же подхватит наиные слова: «Начивала сучка, сучка молодая» – это я-то, значит. Со смехупомрешь! И опять – трах ногой в пол: «Катька, молчать!»

– Хорош. Но постой, я забыл: ведь тебя какой-то твой дядяпривез в Москву?

– Дядя, дядя. Осталась я сиротой по шашнадцатому году, а онмине и привез. Это уж к моему другому дяде в его извощичий трактир. Я тампосуду мыла, белье хозяйское стирала, потом тетя вздумала в бордель меняпродать. И продала бы, да Бог спас. Приехали раз под утро из «Стрельни»опохмеляться Шаляпин с Коровиным, увидали, как я тащила на стойку сРодькой-половым кипячий ведерный самовар, и давай кричать и хохотать: «С добрымутром, Катенька! Хотим, чтобы бесприменно ты, а не этот сукин сын половойподавал нам!» Ведь как угадали, что меня Катей зовут! Дядя уж проснулся, вышел,зевает, насупился – она, говорит, не к этому делу приставлена, не может подавать.А Шаляпин как рявкнет: «В Сибири сгною, в кандалы закую – слушай мой приказ!»Тут дядя сразу испужался, я тоже насмерть испужалась, уперлась было, а дядяшипит: «Иди подавай, а то я потом шкуру с тебя спущу, это самыи знаменитыи людиво всей Москве». Я и пошла, а Коровин оглядел мине всю, дал десять рублей ивелел к нему завтра притить, писать мине вздумал, дал свой адрес. Я пришла, аон уж раздумал писать и послал к доктору Голоушеву, он был страшный приятель совсеми художниками, пьяных и мертвых свидетельствовал при полиции и тоженемножко писал. Ну, он и пустил мине по рукам, не велел ворочаться в трактир, ятак и осталась в одном платьишке.