Фосс - Патрик Уайт

Высокие травы почти высохли и при дуновении ветра вздыхали уже более резко. Ветер сгибал их рыжеватыми волнами, на гребнях парили последние уцелевшие цветы, усыхали и тонули в зыби. Весь день лошади и скот плыли по морю трав. Бочонки на спинах мулов качались и булькали. Ночью животные вволю паслись в напитанной росой траве, а люди видели сны, в которых волны трав и сновидений сливались воедино. Собаки сворачивались клубком в зарослях, дрожали и щерились, качаясь на волнах своих собственных снов.

Именно собаки первыми подтвердили догадку немца о том, что экспедиция приближается к Джилдре. Однажды вечером они начали подвывать, проявлять беспокойство и все чаще задирать заднюю лапу. Внезапно морды их вытянулись, глаза полезли из орбит: сперва в высокой траве мелькнули хвосты, затем и тела незнакомых собак. Сойдясь в напряженной тишине, две группы животных принялись ходить кругами, будто ожидая сигнала.

Члены экспедиции прикрыли глаза от солнца, приложив ладони к широким полям шляп, и в итоге один из них, конечно же, мистер Джадд, заметил всадника, едущего к ним навстречу по высокой траве. Все, не отрываясь, глядели на человека в ореоле красного света, плотно сжимавшего бедрами бока крепкой гнедой лошади. В седле он держался настолько уверенно, что все сразу поняли, кто здесь хозяин. Вскоре стало видно, что и сам он по масти близок к своей лошади — в лучах вечернего солнца его кожа отливала красным и коричневым. Он придержал лошадь, и та недоверчиво фыркнула.

— Меня зовут Бойл, — объявил человек с толстыми губами и протянул недрогнувшую руку.

— Из Джилдры, — прибавил Фосс.

— Все верно.

На этом обмен любезностями завершился, Бойл развернул лошадь и повел отряд по той же тропе, которую только что проложил. Вереница потных лошадей, послушных мулов, неповоротливых коров и обгоревших, томимых жаждой людей направилась к Джилдре. Когда они добрались до поселения, небо на западе стало кроваво-красным. Впереди лежащая местность почти утонула в сумерках, из которых выбежали какие-то люди, тощие и черные как палки, чтобы принять поводья из рук прибывших. В небо поднимались дым, выбитая копытами пыль и ночные испарения земли. Все смешалось, и надвигающаяся тьма вовсе не сулила спокойствия.

Брендан Бойл принадлежал к тому типу мужчин, которые стремятся избавиться от малейших признаков высокого положения, доставшихся им при рождении, ибо находят их оскорбительными и не желают нести на себе это клеймо всю жизнь. Поэтому хозяин подпирал ножки стола сочинениями Гомера, а другими книгами, унаследованными или даже купленными им самим в идеалистичной юности, теперь промокали лужи; в лучшем случае ими пренебрегали все, за исключением мух, пыли и плесени. В этом доме или, скорее, лачуге из горбыля с огромными щелями в стенах, поочередно пропускающими свет солнца и звезд, ирландское столовое серебро соседствовало бок о бок со щербатым чугунком, причем зверские вмятины на первом, казалось, были нанесены в отместку за его изящество. На земляном полу валялись хлебные крошки и корки. Птицы и мыши растаскивали, что могли, но некоторые объедки залеживались и со временем обращались в камень или же растирались в пыль мощными ногами тех черных женщин, кои соответствовали примитивным потребностям Брендана Бойла.

— Это — мой особняк, — указал хозяин, взмахнув фонарем так, что комната покачнулась, и на щеках у него вспыхнули ямочки. — Предлагаю вам, мистер Фосс, и одному-двум вашим людям застолбить себе места прямо на полу и порадовать меня беседой. Остальные пусть наслаждаются роскошью своих палаток. Тут полно аборигенов, лопающих от пуза мое мясо и хлеб, они-то им и подсобят. Эй, Джем, где ты, черт побери? — проворчал он, потом крикнул и вышел за порог, заставив траву и деревья бешено крутиться в тревожном свете качающегося фонаря.

Фосс и Пэлфримен, оставшись в похожей на скелет лачуге, среди запахов черствого хлеба и утренней золы, ничуть не жалели о том, что это последний приют цивилизации.

Позже, разделив с гостями кусок солонины и немного холодного картофеля, который швырнули на край стола две визгливые и нагие, как ночь, аборигенки, хозяин завел долгожданный разговор, точнее, принялся исторгать из своего все еще красивого горла глыбы слов и взглядов, которыми отвык делиться с людьми с тех пор, как поселился среди этих необъятных просторов.

— Уж десять лет как я приехал в эту, так сказать, страну, — начал Брендан Бойл, жадно лакая ром, к которому имел явное пристрастие, из уродливой жестяной кружки. — Справляюсь я неплохо, — заявил он, восторженно наблюдая, как болтается в кружке напиток, — не хуже прочих, и дальше станет еще лучше. В конце концов выяснилось, что меня привлекает лишь явное убожество моей обстановки. Многие отказываются понимать. Им невдомек, что желание познать глубины своей мятежной натуры не просто непреодолимо — оно еще и жизненно необходимо.

Бойл расстегнул рубаху, обнажив волосатую грудь, склонился вперед, обхватил голову обеими руками и кривил губы, выпуская наружу слова или же своих демонов.