Левша на обе ноги - Пэлем Грэнвил Вудхауз

— Ничего себе! Ее замели!

Он рванул душивший воротник.

Приходится признать: перед лицом суровых жизненных испытаний Альф Брукс проявил себя не лучшим образом. Позже, когда все уже было позади, он поразмыслил на досуге и сам это понял, но даже и тогда оправдывался, дерзко спрашивая мироздание: а что еще ему было делать-то? И хотя поначалу вопрос не принес покоя его взволнованной душе, при постоянном повторении он оказывал очень даже утешительное действие. Альф Брукс повторял его два дня с небольшими перерывами и за это время совершенно исцелился. На третье утро его клич: «Мо-ло-ко-о!» — звенел, как всегда, беспечно, а сам Альф был непоколебимо уверен, что в трудных обстоятельствах иначе и поступить было невозможно.

Ну вот подумайте: его, Альфа Брукса, знают и уважают в округе. Он ведет торговлю на самом завидном участке Баттерси, по воскресеньям поет в церковном хоре. Он, можно сказать, общественно значимая фигура! И он должен средь бела дня, у всех на виду признать знакомство с девицей, которую ведут под конвоем в участок?

Эллен подходила все ближе. Рядом с ней деревянно шагал констебль Плиммер. До нее осталось десять ярдов… семь… пять… три… Альф Брукс надвинул шляпу на глаза и прошел мимо, словно посторонний.

Удаляясь быстрым шагом, он испытывал странное чувство, как будто кто-то собирается дать ему пинка, но оглядываться не стал.

Констебль Плиммер сосредоточенно смотрел в пространство. Лицо у него было еще краснее, чем обычно. Под синей форменной курткой бушевали непонятные чувства. Что-то словно застряло в горле. Констебль глотнул.

Он остановился на всем ходу. Девушка смотрела на него безжизненно и вопросительно. Впервые за весь день их взгляды встретились, и констеблю Плиммеру показалось, будто застрявшее в горле разбухло так, что не вздохнуть.

У нее были глаза несчастного, загнанного зверька. Констеблю приходилось видеть такие глаза у женщин в Уайтчепеле. Такой была и та недоубитая жена, из-за которой ему сломали нос. Оттаскивая за шиворот человека, который чуть не запинал ее до смерти, констебль Плиммер успел увидеть ее глаза. Они были точно как у Эллен сейчас: измученные, безнадежные, и при всем том — ни единой жалобы.

Констебль Плиммер смотрел на Эллен, а она смотрела на констебля Плиммера. Поблизости детишки возились с собакой. В одной из квартир запела женщина.

— Кыш отсюда, — сказал констебль Плиммер.

Его голос прозвучал грубовато. Говорить было трудно.

Девушка вздрогнула.

— А?

— Кыш, говорю. Ноги в руки и пошла.

— Как это?

Констебль Плиммер насупился. Лицо у него было ярко-алым. Челюсть выдвинулась вперед, словно гранитный волнорез.

— Давай, иди уже, — прорычал он. — Скажи ему, что это шутка была. Я объясню в участке.

Она постепенно начала понимать.

— Значит, мне можно идти?

— Да.

— А как же? Вы меня в участок не поведете?

— Нет.

Эллен смотрела на него во все глаза и вдруг разрыдалась.

— Прошел мимо… Притворился, будто не видит… Он меня стыдится…

Девушка уткнулась лбом в стену. Плечи у нее вздрагивали.

— Так беги за ним, скажи…

— Нет, нет, нет!

Констебль Плиммер мрачно уставился себе под ноги, пиная тротуар.

Эллен обернулась. Глаза у нее покраснели, но она больше не плакала. Она отважно вздернула подбородок.

— Не могу я — после такого. Идем! Я… Мне на него наплевать.

Она с любопытством взглянула на констебля.

— А вы правда меня отпустили бы?

Констебль Плиммер кивнул. Он чувствовал, что Эллен не отрывает глаз от его лица, но упорно не встречался с ней взглядом.

— Почему?

Он не ответил.

— А если бы отпустили, что бы вам за это сделали?

Нахмуренное лицо констебля Плиммера вполне могло бы кому-нибудь присниться в страшном сне. Он с новой силой пнул ни в чем не повинный тротуар.

— Уволили бы из рядов, — кратко сообщил констебль.

— Еще небось и посадили бы.

— Может быть.

Эллен судорожно вздохнула, и снова наступила тишина. Собака у обочины перестала лаять. Женщина в квартире перестала петь. Удивительно — как будто в мире вдруг остались только они одни.

— И вы сделали бы это ради меня? — спросила Эллен.

— Да.

— Почему?

— Потому что я не верю, что ты это могла. Ну, в смысле — деньги украсть. И брошку тоже.

— И все?

— Что значит — все?

— Только поэтому?

Он рывком обернулся к ней — чуть ли не с угрозой.

— Нет, — сказал он хрипло. — Нет, не только, сама знаешь. Ладно, раз уж тебе так хочется, скажу. Потому что я люблю тебя. Вот! Можешь смеяться.

— Я не смеюсь, — тихо сказала Эллен.

— Считаешь, я дурак!

— Нет. Не считаю.

— Я для тебя — ничто. Тебе он по душе.

Эллен передернуло.

— Нет.

— Как так?

— Я изменилась. — Она помолчала. — Наверное, когда выйду, еще больше изменюсь.

— Когда выйдешь?

— Из тюрьмы.

— Ты не сядешь в тюрьму!

— Сяду.

— Я тебя не поведу.

— Поведете. Думаете, я вам позволю из-за меня вляпаться в такие неприятности? Нет уж!

— Брось. Иди домой.

— Не дождетесь.

Он стоял и смотрел на нее, словно озадаченный медведь.

— Не съедят же меня там.

— Тебе остригут волосы.

— А вам нравятся мои волосы?

— Да.

— Ничего, отрастут.

— Хватит тут разговаривать! Иди давай.

— Не уйду. Где участок?

— На той улице.

— Вот и пошли.

Из-за поворота показался синий стеклянный фонарь у входа в полицейский участок. Эллен споткнулась и тут же шагнула вперед, задрав подбородок. Но когда она заговорила, голос чуть-чуть дрожал.

— Почти на месте. Следующая остановка — Баттерси. Пересадка! Слушайте, мистер — я ведь не знаю, как вас зовут.

— Плиммер моя фамилия, мисс. Эдвард Плиммер.

— Я вот подумала… Понимаете, мне ведь там будет очень одиноко… и я подумала… ну, понимаете, было бы приятно, когда я оттуда выйду, если кто-нибудь меня встретит и скажет: «Привет!»

Констебль Плиммер прочно утвердился могучими ногами на тротуаре и весь побагровел.