Развод - Сьюзен Таубес

меня, и я возжелал познать ее — в библейском смысле, я имею в виду, — постучал в дверь ее спальни в надежде на плотские удовольствия. Мисс Херц в ночной сорочке выглядела невероятно обольстительной; однако, должен признаться, я оплошал. Видимо, потому что волосы на лобке мисс Херц оказались того же цвета, что волосы моей матери — светло-рыжие, — и страх инцеста помешал мне вступить с ней в плотское сношение; другого объяснения у меня нет. И это единственный раз, когда я разочаровал женщину.

СУДЬЯ. Родители дадут показания?

ЛАНДСМАНН. Я могу заявить разве что как психоаналитик. С фрейдистской точки зрения я нахожу это разбирательство исключительно тягостным. Как могут присяжные судить о характере моей дочери, даже не касаясь решающих факторов ее полового развития в детстве? А ведь от того, сумела ли женщина преодолеть комплекс Электры, целиком и полностью зависит, удастся ли ей стать хорошей женой. Больше мне сказать нечего.

СУДЬЯ. Благодарю вас, доктор Ландсманн. Мать ее в зале?

ЭЗРА. Пришла и ушла. Но мы записали ее показания на пленку.

(В видеоролике на экране Камилла загорает на лужайке.)

КАМИЛЛА. Я никогда не понимала, как моя дочь может вести жизнь заурядной домохозяйки. Она отказалась от карьеры театральной актрисы, пожертвовала собой ради этого мужлана, Эзры Блайнда. Он grobbianer, вахлак. Сердце мое разбито. И ладно бы еще у нее были любовники! Но она никогда меня не слушала. Я желала своей дочери другой жизни, чтобы она была щеголихой, ездила на балы, концерты, в театры, путешествовала. Я хотела, чтобы ее окружали богатые почитатели, чтобы у нее были громкие романы. А вместо этого, как подумаю — кухонный чад, вонь подгузников, дети орут, и этот ее муж-скотина… (Плачет.) Где бы я ни навещала Софи, ее дом всякий раз походил на цыганский табор. А она выглядела так, словно в жизни не бывала у парикмахера, и наряд… Я такого не видела никогда, разве только в кино. Матери это трудно принять. Ведь Софи из хорошей семьи. Я сберегла для нее все свои дорогие шубы и в нацистскую оккупацию, и в советскую. А она даже не…

СУДЬЯ. Довольно! Решение суда: не настаивать на том, чтобы жену вернули мужу или передали раввинам, поскольку смерть ее не доказана. Жива она или нет, а развод получила.

(Гроб ставят стоймя. Софи вручают свидетельство о разводе.)

ЭЗРА. Я протестую против решения суда. Моя жена возражает. У нас католический брак. (Обращается к СОФИ, которая собирается уходить.) Софи, скорее, ты должна протестовать. Мы женаты, скажи им, что мы женаты! Послушай, я во всем признался, я рисковал репутацией, чтобы вытащить тебя из этой каши — спасти от раввинов; ты же не поступишь как стерва, не воспользуешься моим положением? (ЭЗРА пытается выхватить у СОФИ свидетельство о разводе.) Ты не можешь так со мной обойтись. Я не на стерве женился, (СОФИ бросает ему павлинье перо и выходит из зала.) Остановите ее! Я протестую. Мою жену накачали наркотиками. Вердикт незаконен. Я желаю дать показания. Она помешалась! Я требую, чтобы меня выслушали.

СУДЬЯ. Летом суд не работает. До Дня труда[89] никаких заседаний не будет.

ЭЗРА. Это неслыханно. Я этого так не оставлю. Я дойду до… СУДЬЯ (дружелюбно). Вы можете вновь жениться на бывшей жене. В этом нет ничего сложного.

ЭЗРА (плачет). Я поверил бы во что угодно, но только не в то, что моя жена стерва.

* * *

ПРОБУЖДЕНИЕ с ЭЗРОЙ в маленькой гостинице rive gauche[90]; жалюзи в номере опущены. Снова в Париже? Говорят же, что перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Разобранный чемодан, его вещи валяются на кровати поверх ее вещей. Эзра расхаживает по комнате и брюзжит:

— Я спас тебя от психушки, и где благодарность…

Он дразнит ее свидетельством о разводе, сворачивает его, непристойно трясет им, как членом.

— Ну что, получила развод? Добилась-таки своего? Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Schweinehund. Drecksau[91]. Смотри на меня. Скажи что-нибудь, идиотка. Почему ты молчишь?

Будь у нее большие сиськи и огромная жопа, он ее уважал бы? Нет. Да. Скорее он ее унижал бы. Это вполне в его духе.

— Упустила возможность. До конца твоих дней… — он угрожает ей. Слезы. — Хватит сопли распускать, надоело, — продолжает он. Заходится плачем, немецкие слова щелкают, точно кнут. Кажется, он сорвал одеяло. Он ее избивает? Она хихикает, пляшет? Циник, нигилист. Корчится от неудержимого смеха.

— Софи, не бросай меня так. Софи! — всхлипывает он.

Как же его успокоить? Не могу вымолвить ни слова. Теплая вода поднимается к подбородку, затылку. Ах, Эзра, мне никогда тебе не объяснить. Боюсь, я и правда мертва — с доказательствами, без доказательств. Перестала дышать. Как в вечер нашего обручения. Нет, откуда тебе помнить; мы ведь такие разные.

Вспышка пламени. Циник. Нигилист. Ты называл меня стервой. Это правда, тут ничего не попишешь — но теперь все это неважно.

Как мне нравится плавать здесь, в моей подводной пещере. Всегда мечтала стать русалкой. У мертвых желания исполняются. Осталось найти водяного.

К нам гости? Кто-то дрыгает ногой в черном ботинке. Эзра? Вот уж он удивится. Хоть на край света, но никак не на дно моря. Всему есть предел. Болтается черный галстук. Интересно, кто это. Хоть мне и не надо тревожиться о нарядах. Оберни камень хвостом и сиди себе красивая. Это же Николас, дрыгает ногой, размахивает руками.

— Держись крепче за камень, а то унесет потоком.

Садится, скрестив ноги, в ванну, волосы стоят дыбом в воде, вид дикий, старайся не засмеяться. Заговаривает напевно по-гречески. Это уж слишком.

— Вот не знал, что мертвые могут смеяться, — замечает он с горечью. Мое веселье не произвело на него впечатления; получил особое разрешение спуститься; сетует на неуместность моей кончины. — Я нашел твое имя в разделе Accidents de Route[92]. Почему ты хотя бы не утопилась? Или твоя жизнь была не настолько скверной? Разве за пятнадцать лет бессмысленного брака с Эзрой ты не могла улучить минуту?..

— Под Севрским мостом мелковато.

— Другие же ухитряются.

— Ты ничего не смыслишь в жизни женщины.

— Неужели ты никогда не смиришься с тем, что ты всего лишь фантазия!

— Ты пришел сказать только это?

— С этим хвостом ты выглядишь глупо. Я ждал, что ты придешь на мой концерт. Я же писал тебе, что играю в Варшаве. — Он глядит на свои наручные часы. — Начало через две минуты. Ничего, подождут. — Он злорадно смеется. — Гитлер всегда заставлял