Братья Карамазовы - Федор Достоевский

Спор кончился, но странное дело, столь развеселившийся ФедорПавлович под конец вдруг нахмурился. Нахмурился и хлопнул коньячку, и это ужебыла совсем лишняя рюмка.

– А убирайтесь вы, иезуиты, вон, – крикнул он на слуг. –Пошел, Смердяков. Сегодня обещанный червонец пришлю, а ты пошел. Не плачь,Григорий, ступай к Марфе, она утешит, спать уложит. Не дают, канальи, послеобеда в тишине посидеть, – досадливо отрезал он вдруг, когда тотчас же поприказу его удалились слуги. – Смердяков за обедом теперь каждый раз сюдалезет, это ты ему столь любопытен, чем ты его так заласкал? – прибавил он ИвануФедоровичу.

– Ровно ничем, – ответил тот, – уважать меня вздумал; этолакей и хам. Передовое мясо, впрочем, когда срок наступит.

– Передовое?

– Будут другие и получше, но будут и такие. Сперва будуттакие, а за ними получше.

– А когда срок наступит?

– Загорится ракета, да и не догорит, может быть. Народ этихбульонщиков пока не очень-то любит слушать.

– То-то, брат, вот этакая валаамова ослица думает, думает,да и черт знает про себя там до чего додумается.

– Мыслей накопит, – усмехнулся Иван.

– Видишь, я вот знаю, что он и меня терпеть не может, равнокак и всех, и тебя точно так же, хотя тебе и кажется, что он тебя «уважатьвздумал». Алешку подавно, Алешку он презирает. Да не украдет он, вот что, несплетник он, молчит, из дому сору не вынесет, кулебяки славно печет, да к томуже ко всему и черт с ним, по правде-то, так стоит ли об нем говорить?

– Конечно, не стоит.

– А что до того, что он там про себя надумает, то русскогомужика, вообще говоря, надо пороть. Я это всегда утверждал. Мужик наш мошенник,его жалеть не стоит, и хорошо еще, что дерут его иной раз и теперь. Русскаяземля крепка березой. Истребят леса – пропадет земля русская. Я за умных людейстою. Мужиков мы драть перестали с большого ума, а те сами себя поротьпродолжают. И хорошо делают. В ту же меру мерится, в ту же и возмерится, иликак это там… Одним словом, возмерится. А Россия свинство. Друг мой, если бы тызнал, как я ненавижу Россию… то есть не Россию, а все эти пороки… а пожалуй чтои Россию. Tout cela c’est de la cochonnerie.[11] Знаешь, что люблю? Я люблюостроумие.

– Вы опять рюмку выпили. Довольно бы вам.

– Подожди, я еще одну и еще одну, а там и покончу. Нет,постой, ты меня перебил. В Мокром я проездом спрашиваю старика, а он мне: «Мыоченно, говорит, любим пуще всего девок по приговору пороть и пороть даем всепарням. После эту же, которую ноне порол, завтра парень в невесты берет, такчто оно самим девкам, говорит, у нас повадно». Каковы маркизы де Сады, а? А какхочешь, оно остроумно. Съездить бы и нам поглядеть, а? Алешка, ты покраснел? Нестыдись, детка. Жаль, что давеча я у игумена за обед не сел да монахам проМокрых девок не рассказал. Алешка, не сердись, что я твоего игумена давечаразобидел. Меня, брат, зло берет. Ведь коли Бог есть, существует, – ну,конечно, я тогда виноват и отвечу, а коли нет его вовсе-то, так ли их еще надо,твоих отцов-то? Ведь с них мало тогда головы срезать, потому что они развитиезадерживают. Веришь ты, Иван, что это меня в моих чувствах терзает. Нет, ты неверишь, потому я вижу по твоим глазам. Ты веришь людям, что я всего только шут.Алеша, веришь, что я не всего только шут?

– Верю, что не всего только шут.

– И верю, что веришь и искренно говоришь. Искренно смотришьи искренно говоришь. А Иван нет. Иван высокомерен… А все-таки я бы с твоиммонастырьком покончил. Взять бы всю эту мистику да разом по всей русской землеи упразднить, чтоб окончательно всех дураков обрезонить. А серебра-то, золотасколько бы на монетный двор поступило!

– Да зачем упразднять? – сказал Иван.

– А чтоб истина скорей воссияла, вот зачем.