Тени на мосту - Анастасия Белинских

И, придя к могиле Марта, я наткнулась на его отца и сестру. Арина рванулась ко мне с объятиями, которые оказались крайне крепкими и искренними, словно все тепло своего горячего сердца она до меня не доверяла больше никому. С потерей любимого брата девочка заметно потускнела, однако еще больше тоски она разглядела во мне:

— Тебе, наверное, было больно падать?

— Нет. Падать было не больно. Больнее было узнать, что Марти… Марти… Больнее было потерять его, — заключила я с трудом.

— На самом деле, я даже не представляю, каково тебе будет без него. Ты же его любила. Не так, как я, а по-другому. Так, словно хотела связать с ним всю свою жизнь. Мы с ним знали об этом, со стороны же виднее. А еще ты никогда не была похожа на других его подружек, — девочка опустила голову. — А самое главное то, что Мартин взаимно любил тебя, — девочка грустно вздохнула и шмыгнула носом.

Отец Аринки сегодня выглядел на удивление приличнее, чем когда-либо. Я вспомнила о том, что он обещал Мартину, как наладит свой образ жизни и бросит пить. И сейчас мне особенно хотелось верить в это и в то, что он как следует позаботится об Арине.

Когда они ушли, я осталась наедине с Мартином. Я ощутила тяжелое жжение в груди при виде имени и дат на надгробии. День, когда его не стало, я помнила наизусть. Я помнила, с какой решительностью хотела попасть на последний заезд, помнила свое твердое желание расставить точки в отношениях с Марти и больше ничем не связывать себя с ним, помнила и то, как Март поцеловал меня в лоб перед заездом и с каким отчаянием он приехал на финиш вторым… «Я не желаю тебя знать, Мартин. Я не хочу знать твоего имени, не хочу знать твои привычки, твои увлечения, тайны, твое окружение, — вспомнилось в моей гудящей голове, после чего я упала на колени перед могилой и зарыдала, закинув голову к небу, запуская из памяти прямиком в больное сердце все больше и больше своих же фраз, которые эхом отдавались у меня в голове, — я хочу положить конец этому; думаю, тебе не место в моей жизни; это последняя наша встреча, прости…»

Я не помню, как я отключилась. Вероятно, мой еще не окрепший организм выбился из сил, пока я гоняла воспоминания по кругу и рыдала взахлеб.

Меня обнюхивала большая собака, когда я очнулась. Я не видела ее толком: было очень темно. Когда собака заметила, что я пришла в себя, она залаяла и убежала. Правда, пару минут спустя она вернулась ко мне с пожилым мужчиной — это был смотритель кладбища:

— А я видел, как вы заходили на кладбище. А вот как уходили — не припомню. А тут моя Жужа лает, да еще так, словно зовет куда. Смотрю, а тут… Батюшки! Девчонка молодая припала к могиле, — пока я еще сидела на холодной земле, старик протянул мне руку и поднял на ноги, — горе это — в таком возрасте терять человека по воле смерти. Не любовь ли твоя?

Я сделала вид, что не услышала последний вопрос. А может, и правда мне это только послышалось. Тогда мужчина предложил мне согреться в его каморке, но я отказалась. Он накинул на меня свой бушлат, пока я сидела на скамье у ворот со стороны центрального входа в компании Жужи. «Забери меня отсюда», — написала я Нэльсу несколькими минутами ранее. Когда в течение пятнадцати минут за мной приехала машина и из нее вышел Нельсон, обеспокоенный моим состоянием, я положила бушлат на собаку, которая была явно не против моих действий, и велела ей возвращаться к старику.

Мы сели в авто, и я, не поднимая голову, проговорила тихим голосом, будто самой себе:

— Если поедем к тебе, то с условием, что у тебя найдется что-нибудь выпить.

— Для тебя у меня есть полусладкое мерло, — услышал меня Нельсон.

— Нет, мне нужно что-то покрепче. Может быть, виски или джин.

И мы поехали к Нэльсу.

Квартира, в которой проживал мой знакомый, была вовсе непримечательной: высокие потолки, тусклый свет из советской люстры и старый ремонт, который отлично подошел бы для жизни с котиком, по итогу оставленного мне. Холодный пол без ковра отталкивал от себя, и первым делом, чего мне захотелось сделать по приходу, это залезть на диван и укутаться в плед — осень была в самом разгаре. Так я и сделала, пока Нельсон выбирал для нас алкоголь.

Не скажу, что Нэльс был не прочь напоить меня, но его настроение находилось примерно на том же вайбе, что и мое, а потому сейчас мы могли понять друг друга, как никто другой.

Вскоре алкоголь сделал свое дело. Мне казалось, я никогда прежде не выпивала такого количества крепкого градуса, сколько выпила сегодня. Поток бесконечных деструктивных мыслей и больных воспоминаний унесся туда, откуда мне было уже не под силу достать его. И когда я пыталась вспомнить что-то, что за секунду до этого мелькало в моей голове, у меня попросту зависал мозг. Я будто бы не могла вновь овладеть им и сосредоточиться на чем-то конкретном — в момент я оказалась вне сил, вне жизни, вне реальности. По едва чувствительному телу внезапно прошелся жар. Мне захотелось скинуть с себя плед, а вместе с ним и одежду.

Я стянула с себя футболку и осталась в лифчике. Ноги в джинсах я подтянула к себе и, согнув в коленях, я поверх них положила голову. Нельсон допил свой бокал, поставил на столик перед диваном и прижался ко мне сбоку, взяв за плечи. Нежный поцелуй скользнул по моему плечу. А затем еще один. И еще. По моей теплой шее и ключицам тоже скользнули сухие губы. Холодная от волнения рука Нельсона потянулась к моей груди. Я непроизвольно начала расстегивать штаны и спускать их с себя, попутно раздевая напарника.

Все случилось быстро и бессознательно. Из того, что происходило, я понимала мало, словно поддавалась каждому действию Нэльса в эти минуты.

Глава 27

Я осталась с Нельсоном на сутки. Затем на неделю. Затем я решила забрать Чёрного и все вещи от родителей и перевезти их на эту маленькую тусклую квартирку, порождающую иллюзию беззаботного уюта, но в то же время и отягощающей легкости. А может, я и не решала этого делать.