Дэниел Мартин - Джон Фаулз

Опять поёт жаворонок. Я говорю отцу. Он останавливается. «Да. Верно». И спрашивает у Маргарет, слышит ли она, как красиво поёт птичка. Теперь она смотрит сначала на меня, потом вверх — на отца. («Мы услыхали пичугу, слышь, мам, а мист'Мартин, он прям еёное имя нам сказал!» Она чуть повышает голос на словах «мам» и «имя».) Сейчас она только кивает с серьёзным видом. Недоросток, деревенщина дурацкая. Я злюсь, потому что это её, а не меня повезёт на велосипеде отец. И точно, когда проулок наконец выравнивается, это её пухлые ножонки отрываются от земли и опускаются на второе седло, укреплённое на перекладине велосипеда. Маргарет, покачиваясь в рамке отцовских рук, удаляется. Отец едет медленно, но мне приходится пуститься вслед рысью. Да ещё этот дурацкий зонтик. Я в бешенстве. У нас есть автомобиль — древний «стандард-флаинг-12», но иногда мой дурацкий отец предпочитает пользоваться старым ржавым велосипедом. Отец: светло-бежевая визитка, тёмно-серые брюки с велосипедными зажимами, соломенная шляпа с чёрной лентой на тулье; шляпу эту не может сдуть ветер, в полях сзади есть петелька, к ней булавкой пристёгивается чёрный шнурок, который, в свою очередь, прикреплён к брелоку от карманных часов, продетому в петлицу визитки. (Ну, по крайней мере, я не испытал такого позора, как дети священника из Литл-Хэмбери, что в пяти милях от нас. Их отца видели раскатывающим на велосипеде, в шортах до колен и пробковом шлеме от солнца. И епископу на него донесли, что ещё хуже.)

Мы пересекаем главную дорогу и продолжаем путь по проулку вниз, к деревне. Я сержусь, не желаю держаться с ними рядом, они скрываются из виду. С ужасом жду встречи с кем-нибудь из деревенских. Меня поднимут на смех за этот дурацкий огромный зонт. А хуже всего — деревенские мальчишки; и ещё хуже то, что, как ученик подготовительной школы (она в соседней, не в нашей деревне), я вынужден носить форму: дурацкие серые шорты с бело-розовым холщовым поясом, украшенным пряжкой в виде змеиной головы, дурацкие серые же гольфы с бело-розовой полосой наверху (Господи Боже мой, как же я ненавижу розовый цвет и буду ненавидеть всю жизнь!), дурацкие чёрные башмаки, которые я обязан самостоятельно начищать каждый божий день! Дурацкие, дурацкие, дурацкие! Я закипаю. Злосчастный зонт тащится, хлопая складками, по пыли следом за мной, металлический наконечник скребёт щебёнку. Я заворачиваю за угол и вижу отца у ворот муниципального дома, где живёт тётка Маргарет — акушерка. Он оглядывается и смотрит на меня, продолжая разговаривать. Маргарет стоит полуспрятавшись за своей толстой тёткой. Ну почему, почему я — сын священника, а не кого-нибудь другого! Отец приподнимает соломенную шляпу, прощаясь с акушеркой, отходит от ворот и стоит посреди проулка, поджидая меня. Я всем своим видом демонстрирую изнеможение от страшного зноя и беспардонной эксплуатации.

— Идём, идём, старина.

Я не отвечаю. Он изучающе смотрит на меня. Я продолжаю демонстрировать.

Он говорит:

— Дам всегда пропускают вперёд, Дэниел. Это — правило нашей жизни.

— Мне жарко.

— Хочешь, я тебя повезу?

Я мотаю головой, избегая его взгляда. Нарушаю ещё одно правило, растрачиваю весь свой кредит (я ведь не сказал «спасибо, не надо»), и отец понимает, что я сам понимаю это.

— Тогда тебе придётся шагать домой самостоятельно. Меня человек ждёт.

Я ничего не отвечаю.

— Взять у тебя зонт?

— Сам понесу.

Ничего ему не отдам, даже то, чего терпеть не могу.

— Очень хорошо.

Он протягивает руку и ерошит мне волосы. Я отдёргиваю голову. Муниципальные дома. Может, на нас люди из окон глядят. Смотрю — глядят или нет? И тут отец совершает нечто беспрецедентное. Он шутит:

— Кажется, я потерял сына. Зато нашёл горгулью[89].

Он спокойно уезжает прочь. Я смотрю ему вслед. Потом иду домой, таща свою горькую обиду и тяжёлый чёрный зонт сквозь сияние великолепного дня.

Мой «Розовый бутон».