Сесиль Стина - Теодор Фонтане

Гордон был один в купе. Он занял место спиной по ходу поезда, чтобы как можно дольше смотреть на горы, где он провел несколько таких счастливых дней. И перед ним пронеслись сто картин, и в центре каждой стояла прекрасная женщина. Мысли и образы появлялись и исчезали, в памяти снова и снова всплывал момент прощания.

«Я хотел сократить это прощание, – говорил он себе, – избежать жалких банальностей, и все же мои последние слова не были ничем иным. До свиданья! Пошлая фраза, ложь. Но тогда чего я добиваюсь на самом деле? Ведь я не хочу видеть ее снова, не имею права. Не хочу усложнять ни ее жизнь, ни мою».

Он переменил место, потому что дорога сделала поворот, и горы скрылись из виду. Но он все продолжал рассуждать. «Внушаю себе, что не хочу ее больше видеть. Но, в конце-то концов, почему бы и нет? Так ли уж неизбежны неприятности? Леди Уиндхэм в Дели была не старше, чем Сесиль, а я был на пять лет моложе, но мы c ней дружили. Общаясь с очаровательной дамой, я всегда был уверен в своей, а тем более в ее порядочности. Так почему же мне не повидаться с Сесиль? Не завести с ней дружбу? То, что было возможно в индийском гарнизоне, тем более возможно среди столичных развлечений. Ведь одиночество и скука, в сущности, две кумы, крестные матери любовного безумия».

Он выбросил сигарету, откинулся на спинку сиденья и повторил: «Почему бы не увидеться?» Но такая постановка вопроса не принесла ему ни покоя, ни утешения. «Никак не могу отделаться от мысли о свидании. Помню, один адвокат рассказывал как-то за кружкой пива: „Если ко мне приходит клиент и с порога начинает мямлить, дескать, он кое-что набросал и хотел бы только уточнить одно место, я ему сразу заявляю: Вычеркните это место. Будь у вас чистая совесть, вы бы ко мне не обратились“. Вот и я все время спрашиваю: „Почему бы не увидеться? Почему бы не завести дружбу?“ Это и есть моя нечистая совесть. Она доказывает мне, что этого нельзя, что я должен оставить самую мысль о свидании. Сесиль не живет вечеринками и салонными концертами, уж это ясно, как день. То ли характер у нее такой, то ли жизнь ее так воспитала. Возможно, и даже вероятно, что она иногда тоскует по идиллии и душевной доброте, но инстинктивно она оценивает каждого по его средствам и дарованиям. Изменив манеру общения, в роли друга-советчика я буду смешон. Не стану же я обсуждать с ней выставки, светские сплетни или, не дай Бог, читать ей вслух новые книжки. Она ожидает от меня ухаживаний, служения, обожания, поклонения. А знаки поклонения – как фосфорные спички, случайно чиркнешь – и пожар».

Во время пребывания в Бремене подобные соображения приходили ему в голову каждый вечер, когда он после утомительных дневных дел, отправлялся на прогулку по Бастионной набережной. Его благие намерения оставались прежними, но и наклонности тоже. И в один прекрасный день, когда дурные наклонности оказались сильнее благих намерений, он вернулся в свое жилище, пододвинул стол к балконной двери, откуда открывался вид на реку, и сел писать письмо Сесили.

Стояла дивная безветренная ночь, с обоих берегов на струящуюся мимо окон реку падал свет фонарей с набережной и улиц. Над ратушей висел серп луны, город затихал, а со стороны порта еще доносились чьи-то песни и гудки парохода, готового к отплытию. Начинался прилив.

Перо Гордона быстро скользило по бумаге. Царившее вокруг благорастворение передалось и ему и отразилось в том, что он писал.

Переговоры в Бремене затянулись и завершились лишь после того, как поездка на Фризские острова доказала осуществимость проекта, который до сих пор считался сомнительным. Гордон обследовал Зильт, Фёр, а также Нордерней. Пользуясь случаем, он дотошно расспросил в гостинице о супругах Сент-Арно, так как помнил, что они собирались закончить летний сезон на острове Нордерней. Но тщетно он листал список постояльцев и, в конце концов, разрядив за два дня свое дурное настроение, был рад снова покинуть остров.

В начале августа он приехал в Берлин, где, помимо служебных и финансовых приготовлений, ему предстояло сделать технические заказы и подписать контракты. Еще в мае, перед поездкой в Тале, он снял квартиру на улице Леннештрассе, куда распорядился пересылать все приходившие на его имя письма. Увы, писем не было ни в квартире, ни на почте, то есть не было тех, которых он ждал больше всего. Настроение испортилось, но, к счастью, ненадолго.

«Я безумец, – внушал он себе, – вечно я ношусь со своими желаниями. Не нужно быть знатоком человеческой природы, чтобы понимать, что Сесиль отнюдь не страстная любительница писать письма. Будь это так, она не была бы самой собой. Письма – как зарницы; все озаряется светом, а гроза не приходит. Но женщины типа Сесили ничего не конкретизируют и не испытывают внутренней потребности освободиться от чего-то, даже от того, что их мучает. Напротив, они упиваются своим чувством, пестуют его, пока оно внезапно не выплеснется наружу. Но они не пишут писем, не пишут».

Говоря так, он отодвинул в сторону прикроватную тумбу и принялся распаковывать вещи. И сразу же ему попался под руку бювар, крышку которого украшала фотография, портрет его сестры. Он пребывал в таком настроении, что обратился к нему с монологом. «Хорошо выглядишь, Клотильда. Но и ты меня не выручила. Я написал тебе три недели назад, а ответа до сих пор нет, хотя тема животрепещущая. Ведь женщины обожают писать о других женщинах, тем более, если кто-то еще проявляет интерес к предмету обсуждения. И все-таки – ни слова. Может быть, мое письмо затерялось? Чепуха. Письма не теряются. Что ж, рано или поздно, все выяснится. Может, мое длинное послание лежит где-нибудь в Лигнице, а мамзель сестрица еще путешествует по свету».

В дверь постучали.

– Войдите.

Визитером оказался крупный промышленник, председатель правления завода, изготовлявшего станки и кабельные провода. Ему телеграфировали из Бремена о прибытии Гордона в Берлин, и он поспешил свести с инженером личное знакомство. Гордон извинился за беспорядок в комнате и предложил незнакомцу, элегантному господину с великосветскими замашками, занять кресло. Тот, однако же, самым учтивым образом отказался и, в свою очередь, пригласил Гордона сопровождать его в качестве дорогого гостя на виллу в Шарлоттенбург. У дверей их ждет экипаж, и все деловые вопросы можно обсудить по дороге.

– Тогда мы проведем вечер в обществе дам.

Его жена, заключил он, будет несказанно рада знакомству с человеком, который столько путешествовал. И если уж нельзя ничего услышать об Африке, то она готова удовольствоваться Персией и Индией.

Гордон растаял от этих любезностей и принял приглашение.

Раут в Шарлоттенбурге удался на славу, и Гордон лишний раз убедился, что мир тесен. Обнаружилось множество общих знакомых: в Бремене, в Англии, в Нью-Йорке и, наконец, в самом Берлине. Полковник Сент-Арно также был известен; говорили, что его красавица-жена прежде уже была замужем (за очень высокопоставленным человеком) и что полковник был вынужден уйти в отставку из-за дуэли. За этой болтовней вечер пролетел незаметно, и только далеко за полночь Гордон, усталый и хмельной, отправился восвояси.