Заветные поляны - Михаил Фёдорович Базанков

— Такая девушка не пропадет, — продолжал Василий сникающим голосом. — Приглядная. Картина писаная, да и только. Завтра глянешь, Витаха, и онемеешь. Как пить дать. И забудешь свою городскую размалеванную красавицу. Все с той али другую нашел?

— Один теперь. Развязался. Ну их…

— Уломался, значит. Раскусил, что к чему. Четыре года разбирался, чудак. Я тебе сразу сказал: раз баба водку не плоше мужика хлещет, толку не будет, нечего и волынить. Я сразу определил, что за птаху ты подцепить сумел. Помнишь, тогда в общежитии резонно тебе сказал. А ты вроде с гордостью мне показывал городскую кралю. Ну, думаю, живи…

— Сам не понимаю, как облапошила… Молоденький был, сразу из солдат: зачем, мол, в грязь деревенскую такому соколу возвращаться, оставайся в городском раю, работы тут сколь хочешь, выбирай только…

— Вот-вот, уши развесил.

— Было дело… Второй год холостякую.

— А ты к нам на праздник угадал.

— Как это?

— Завтра стоговать начинаем. Сенокос. Бабы и девки с новыми граблями набегут из оврагов сено выкатывать. Ни одна дома не усидит. Начало сенокоса — праздник общий.

Виктору не терпелось побыстрее добраться до деревни, пройти по широкой улице, задержаться у пятистенка с резными наличниками, постоять под окном, у которого, как всегда, спит Настенька. А может быть, она и не спит вовсе, недавно вернулась с фермы, пока то да сё, то матери надо по дому помочь, то письмо кому-нибудь написать, наверно, переписывается с одноклассниками. Очень хотелось в деревню. Брат по-другому рассудил. Что ж, если завтра праздник для всех…

Он размахнул руки, подпрыгнул и помчался как мальчишка, лихо кривляя между кустов. А кусты вдруг расступились по широкому заливному лугу, словно бы убежали от него. Эх, кусты-кусточки. Меж ними когда-то пионеры в догонялки играли. Витька Бороздилов одноклассницу Настеньку догнать не мог, иногда, правда, она подпускала к себе совсем близко, но как только он протягивал руку, чтобы коснуться, увертывалась, взвизгнув, словно бы на крыльях, отпархивала. Длинные косички с розовыми бантами да легкое платьишко в горошек так и приподымали ее. В девятом классе Витька бегал уже быстрее. И Настеньке нравилось уступать, ей просто хотелось быть пойманной. После выпускных экзаменов играть в догонялки разучились, все стали очень серьезными, парочками гуляли в березовой роще. Помнится, Настенька часто повторяла: «…и в твоей руке моя рука». Вскоре расстались: она в зоотехникум поступила, Витька до призыва в армию трактористом работал. А призвали — Настенька провожать приехала… Проводы, как положено, получились. Вся деревня по традиции до реки провожала. С гармошками, гитарами, магнитофонами… Но больше слышалась Трофимова тальянка, уж очень печально играла она… И Настенька была печальна. Она шептала: «Буду ждать…» И Трофим по-отцовски сказал: «Служи, Витаха. Ни об чем не волнуйся. Наська тебя дождется…» Почему-то все тогда в деревне верили в их любовь.

— Витаха, иди в лодку, — позвал Василий.

Как-то неуверенно, осторожно усаживались в лодку. Взревел мотор, лодка приподнялась и полетела над гладью. Река плавно изгибалась то влево, то вправо, отражения звезд расплывались, вытягивались то к одному, то к другому берегу. Виктор перегнулся через борт, зачерпнул пригоршни воды и рассеял серебристые звезды. «Смотри, смотри, какая красота», — кажется, сказала Настенька. Василий прокричал:

— Хорошо! А ты думал, что в село тебя сразу повезу, домой? Нет, браток, придется сначала комариков покормить. В шалаше заночуем. Мы всей семьей на сенокос выехали. Дома теща управляется…

На высоких берегах синели могучие сосны, лишь кое-где выступали наперед ясно видимые березы. Словно девушки в белых платьях. Стояли в задумчивости, ждали на свидание своих любимых… Виктор вглядывался в даль и видел там, в туманных сумерках, два силуэта — свой и Настин.

Когда умолк мотор и лодка клюнулась в берег, несколько минут зачарованно сидел, прислушиваясь к ночным шорохам и говору воды на перекате. В лугах поскрипывал коростель, жаловался на бессонницу. Над обрывом вздохнула тальянка и тут же запела широко, свободно, будто вышла из переулка на праздничную деревенскую улицу. Вот так же иногда средь городского шума вдруг вырывался голос веселой тальянки, и все суетливые заботы отступали, представлялась родная деревня, где доверчиво делится одна радость на всех, где свободные, открытые в радости и печали люди бывают самими собой. Там, в городе, все чаще Виктор не узнавал себя, с тоской вспоминал естественность деревенских дней, все чаще слышалась ему песня Трофимовой тальянки.

— Трофим? — спросил Виктор. — Они тоже всей семьей тут?

— Ошибаешься. Это Серега ихний так наштукарился, все отцовские песни выучил. Что повеселее — хорошо идет у него. А вот задушевное чего, чтоб сердце щемило, ему не выдать. Это только Трофим может так играть.

Веселая песня над обрывом постепенно затихала. Тальянка начала вспоминать что-то давнее и загрустила.

— Вишь, страдает, — продолжал Василий. — Не все загня голову, и призадуматься надо. Отец наш любил это… Они ведь с Трофимом дружили. На гулянку пойдут — две гармошки, одна песня. Сердце замирало, как начинали петь. — Он достал папиросу, но не прикурил, глянул на брата пристальным взглядом, словно понять хотел его настроение. — Долго же ты к нам собирался. Отслужил — и не приехал показаться. А у меня так: где бы ни был — тянет домой. А как же иначе? Здесь твой отец каждый пласт земли собственноручно перевернул, на своих плечах вместе с другими истощенное хозяйство колхозное держал, хоть и точила его восьмая пуля, которую в груди с войны принес… И мать наша тут все силы положила.

Сумеречная темь отступила, стало светлее. Можно было разглядеть скуластое напряженное лицо Василия. Да, старший брат изменился — стал резок в движениях, горяч в разговоре, прям в суждениях, но по-мальчишечьи откровенен.

— У Трофима все музыкальные. Настя на баяне выучилась.

— Правда, что ли? Я не знал.

— А чего ты знаешь? Она техникум в Кологриве кончила, попала на чужбину, в свой колхоз на распределении выпроситься не смогла. Тоже там головы-то по бумаге только думают. Ну и что, поработала месяц, домой прибежала. Не могу, говорит, по родной деревне скучаю. Да, бывают такие люди, оторви его, — и судьбу сломаешь. Тебя, сокола перелетного, поди, ждала. А узнала, что не приедешь, замуж собралась. Практикант был тут из Караваева. Не склеилось чего-то. Теперь одна… И в клуб не заманишь. То баян, то книжки, то пацанье просвещает, уж больно любят они, когда Настя сказку скажет. Наши все время возле ихнего дома проживаются. Деткам привет нужен… Она — человек. Петька Шибаков к ней подбирается.