Фома Гордеев - Максим Горький

Охваченный тоскливой и мстительной злобой приехал Фома вгород. В нем кипело страстное желание оскорбить Медынскую, надругаться над ней.Крепко стиснув зубы и засунув руки глубоко в карманы, он несколько часов крядурасхаживал по пустынным комнатам своего дома, сурово хмурил брови и всёвыпячивал грудь вперед. Сердцу его, полному обиды, было тесно в груди. Онтяжело и мерно топал ногами по полу, как будто ковал свою злобу.

— Подлая... ангелом нарядилась!

Порой надежда робким голосом подсказывала ему:

«Может, всё это клевета...»

Но он вспоминал азартную уверенность и силу речей крестногои крепче стискивал зубы, еще более выпячивал грудь вперед.

Маякин, бросив в грязь Медынскую, тем самым сделал еедоступной для крестника, и скоро Фома понял это. В деловых весенних хлопотахпрошло несколько дней, и возмущенные чувства Фомы затихли. Грусть о потеречеловека притупила злобу на женщину, а мысль о доступности женщины усилилавлечение к ней. Незаметно для себя он решил, что ему следует пойти к СофьеПавловне и прямо, просто сказать ей, чего он хочет от нее, — вот и всё!

Прислуга Медынской привыкла к его посещениям, и на вопросего «дома ли барыня?» — горничная сказала:

— Пожалуйте в гостиную...

Он оробел немножко... но, увидав в зеркале свою статнуюфигуру, обтянутую сюртуком, смуглое свое лицо в рамке пушистой черной бородки,серьезное, с большими темными глазами, — приподнял плечи и уверенно пошелвперед через зал...

А навстречу ему тихо плыли звуки струн — странные такиезвуки: они точно смеялись тихим, невеселым смехом, жаловались на что-то и нежнотрогали сердце, точно просили внимания и не надеялись, что получат его... Фомане любил слушать музыку — она всегда вызывала в нем грусть. Даже когда «машина»в трактире начинала играть что-нибудь заунывное, он ощущал в груди тоскливоетомление и просил остановить «машину» или уходил от нее подальше, чувствуя, чтоне может спокойно слушать этих речей без слов, но полных слез и жалоб. И теперьон невольно остановился у дверей в гостиную.

Дверь была завешена длинными нитями разноцветного бисера,нанизанного так, что он образовал причудливый узор каких-то растений; нити тихоколебались, и казалось, что в воздухе летают бледные тени цветов. Этапрозрачная преграда не скрывала от глаз внутренности гостиной. Медынская, сидяна кушетке в своем любимом уголке, играла на мандолине. Большой японский зонт,прикрепленный к стене, осенял пестротой своих красок маленькую женщину в темномплатье; высокая бронзовая лампа под красным абажуром обливала ее светомвечерней зари. Нежные звуки тонких струн печально дрожали в тесной комнате, полноймягкого и душистого сумрака. Вот женщина опустила мандолину на колени себе и,продолжая тихонько трогать струны, стала пристально всматриваться во что-товпереди себя.

Фома смотрел на нее и видел, что наедине сама с собой она небыла такой красивой, как при людях, — ее лицо серьезнее и старей, в глазах нетвыражения ласки и кротости, смотрят они скучно, И поза ее была усталой, какбудто женщина хотела подняться и — не могла.

Юноша кашлянул...

— Кто это? — тревожно вздрогнув, спросила женщина. И струны вздрогнули,издав тревожный звук.

— Это я, — сказал Фома, откидывая рукой нити бисера.

— A! Но как вы тихо... Рада видеть вас... Садитесь!.. Почемутак давно не были?

Протягивая ему руку, она другой указывала на маленькоекресло около себя, и глаза ее улыбались радостно.

— Ездил в затеи пароходы смотреть, — говорил Фома спреувеличенной развязностью, подвигая кресло ближе к кушетке.

— Что, в полях еще много снега?

— Сколько вам угодно... Но здорово тает. По дорогам — водавезде...