Перелом - И. Грекова

Огляделась. Все прибрано, даже вылизано. Пол натерт. Вещи стоят как стояли. Только у дальней стены скромненько приткнулся диванчик.

- Это мой, - сказал Митя без улыбки. - Буду, если не помешаю, спать здесь. Пока.

- Что пока?

- Ничего. Не беспокойся, здесь я буду только спать и то не каждую ночь. Много дежурств. А тебе надо прилечь, отдохнуть. Умоешься - и сразу ложись.

Командует. Почти уже врач. А я его больная. Что ж, надо смириться.

- Помочь тебе, мама?

- Не надо. Привыкла сама.

- Ну, я в больницу.

Ушел. Кое-как протопала в ванную, умылась.

Своя комната, своя тахта, свежее белье. У изголовья - лампа. Ложись, читай сколько хочешь. Легла. Читать не стала. Голова кружилась, видно, с непривычки. Комната повертелась-повертелась и тоже легла. Пришел сон.

Снилась родная больница, утренний обход. Будто бы я прежняя, на двух ногах, туго обтянутых чулками, вся тугая, подтянутая, иду от кровати к кровати. А навстречу мне - взгляды больных. Прежние, с восхищением, с надеждой. Рядом - Любочка с книгой назначений. А в окна валит солнце. Пахнет пионами.

Значит, ничего этого не было - ни перелома, ни растяжения, ни гипса. Ни Зины Савельевой, ни Михаила Михайловича, ни Ростислава с матово-черными глазами. Была, пожалуй, только Дарья Ивановна. Надо ей позвонить, сказать, что все в порядке.

Ищу номер телефона. Шарю в сумке. Кто-то растоптал ее тогда, на улице, в мокром снегу. Не могу найти бумажку с телефоном, шарю и плачу, и просыпаюсь.

Моя комната. В углу - костыли. Значит, все-таки было. Был перелом.

Кто-то вошел в квартиру. Хлопнула дверь. Митя, что ли? Нет, рано ему.

- Кто там?

- Это я, - ответил женский голос. Незнакомый.

Стук в дверь. "Кира Петровна, можно к вам?" - "Войдите".

Дверь отворилась, и вошла красавица. Настоящая красавица, как в романах и сказках.

- Кира Петровна, не узнаете? Это я, Люся Шилова. Ваша больная. Забыли? Немудрено: нас столько, а вы одна.

- Нет, не забыла. Только вас трудно узнать. Очень вы изменились. Похорошели...

Махнула рукой:

- Куда там! Уже старая. Тридцать два стукнуло. Вот хожу тут к вам по хозяйству.

- Да-да. Митя мне говорил.

- Дмитрий Борисыч - святой человек, - ответила Люся. - Таких на этом свете не бывает, только на том.

Приятно, что Люся оценила моего старшенького. В самом деле святой. А еще приятен ее спокойный, деловой тон. Не удивилась, не ахнула. Смотрела просто, трезво: ну, случилась беда с человеком, с кем не бывает? Надо помочь.

- А вы как живете, Люся? Судя по виду, хорошо.

- Живу ничего. С мужем развод оформила.

- Разъехались?

- Пока в одной комнате.

- Пьет?

- Сейчас на принудительном. Вернется - пойду в общежитие. С детьми не очень-то берут, да я добьюсь. Никуда не денутся.

- А может, после лечения у вас с ним наладится?

- Не наладится. Прошла моя любовь.

- А как ваши девочки? Нюра и Шура, так, кажется, их зовут.

- Экая память у вас, - улыбнулась. - Девочки ничего, растут. В садик устроила. Пляшут. Праздник у них недавно был, смотрела в составе родителей. Мои обе ромашками выступали. В беленькой марле, лифчики желтые. Плакала, дура, как на них глядела. От горя не плачу, от радости - сколько угодно.

Что-то новое было в Люсе Шиловой. Как-то твердо стояла она на своих статных, прямых ногах.

- Вы бы присели, Люся.

- Некогда. Надо обед. Щи еще вчерашние, котлеты поджарю.

- Зачем это? Я сама. Только покажите, где что.

- Лежите-лежите, отдыхайте. Я мигом. Я вообще на работу скорая. Девочек своих приучаю. Тоже скорые будут.

Вспомнила сон. Заказала разговор с Москвой, номер Дарьи Ивановны.

Очень скоро - звонок. Подошла.

- Москву заказывали? Соединяю.

Мужской голос:

- У аппарата.

- Николай Прокофьевич?

- Это я.

- Здравствуйте. Говорит Кира Петровна Реутова, помните? Лежала в больнице с Дарьей Ивановной. Позовите ее, если можно.

Помолчал.

- Дарьи Ивановны нет.

- Как, она уже выходит?

- Совсем вышла. Померла Дарья Ивановна.

Я сжала трубку до боли в пальцах.

- Быть не может! Я же на прошлой неделе с ней разговаривала. Такая бодрая была, веселая... Умерла! От чего же?

- Случай случился. Каталась по квартире на своем стуле, я ей сделал на колесиках...

- Знаю. Она говорила: очень удобный.

- Удобный, да не совсем. Одна была дома, я - на работе. Поехала на кухню, видно, колесом зацепилась за дверь да и грохнулась. Да виском о притолоку. Прихожу домой, ее кличу: "Даша!" А Даши нет. Милицию вызвали, следователя. Вскрытие делали. Порешили: несчастный случай. Хоронили из морга. Пожгли в крематории, как велела.

Ну что тут сказать? Я спросила (врач во мне заговорил):

- А что показало вскрытие?

- Рак цветущий. Оставалось ей жизни полгодика, если не меньше. Говорят люди: лучше для нее, что так, сразу кончилось, без мучений. А кто знает, сколько намучилась, пока лежала там одна? Ведь нашел я ее не на стуле, а поодаль, метра два. Ползла, значит, куда-то стремилась. Муки-то, они не временем мерятся. Иной за полчаса больше намучится, чем другой за полгода. Все-таки голос бы ее слышал...

Помолчал. Опять заговорил:

- Один теперь остался. Чашку ее возьму в руки и плачу: где ты, Дашенька моя сладкая?

И впрямь заплакал.

- Николай Прокофьевич, успокоитесь...

- А я спокойный. Только один...

Разговор оборвался: истекли три минуты.

Значит, так. Нет Дарьи Ивановны. А все-таки надо жить. Живет же, оставшись один, Николай Прокофьевич? Доктор Чагин? Теряют, но живут...

Вошла Люся:

- Кира Петровна, обед готов. Сюда вам подать или сами на кухню выйдете?

- Сама выйду.

- Что-то плохое по телефону сказали?

- Подруга моя умерла.

- Горе-то какое! И хорошая?

- Чудесная старая женщина. Вместе в больнице лежали.

- Конечно, жалко. А вы не переживайте.