Вскормленная - Мелисса Бродер

Когда я возвращалась из Нью-Йорка, мать просила полный отчет обо всем, что я там ела. «Ты хочешь быть пампушкой или хочешь нравиться мальчикам?» – спрашивала она.

Дедушка с бабушкой – лишь краткая передышка от вселенной, а вселенной была мать. Вселенная и ее истинный смысл. Мать – солнце, мать – правила, мать – сам Господь Бог! Мать – верховная жрица еды, религии нашего дома: воздержание, воздержание и еще раз воздержание! Мать и ее архаические представления о диете: дыня и творог, тунец и морковка, хлебцы. Мать – грозный судья, врывающийся в примерочную магазина детской одежды, а мне шесть лет, и она шепчет: «Представь себе Эми Дикштейн в этом платье. А теперь посмотри на себя». Этот шепот вошел в меня глубоко и остался навсегда.

Я была пухловатая, как клецка, и низкорослая. Мама боялась, что от маленького роста я буду сильнее набирать вес, превращусь в ярмарочного уродца. Она видела будущие страдания, боялась, что я вырасту точно такая, как ее родители, ожирения которых она стыдилась, или как толстая кузина Венди, которая была несчастна. Вот интересно, если бы я могла вернуться в то время и спасти себя из той примерочной, я бы это сделала? Наверное, нет. Мне самой эта пухлая девчонка неприятна.

Чем больше мать ограничивала мой прием пищи, тем больше я жрала украдкой. Меня разносило, а она не могла себе представить, что я ворую конфеты в магазинах и поедаю в гардеробной чужие завтраки. На детских днях рождения она сверлила меня глазами, когда я откусывала пирог. Грозила, что будет учителей спрашивать, что я в школе ем, если я еще буду набирать вес. Раз в месяц я взвешивалась на весах в YMCA[2]. При людях она не орала, но потом я плакала в машине на заднем сиденье.

В шестнадцать я сама начала ограничивать себя в еде. Выработала для этого арсенал уловок: диет-кола, сигареты, подсластители ко всему, откладывание еды, овощи на парý и всегда есть только в одиночестве. Мы с бабушкой и дедушкой по-прежнему ездили в Нью-Йорк, но рестораны, бывшие когда-то для меня храмами, превратились в капканы. Я как фехтовальщик отбивалась от всех этих блинчиков, кнышей и шанежек, заменяла хоменташи с вишней диетической газировкой «Др. Браун». Ловко уклонялась от клецок из мацы, выстраивала границу между собой и бубликами, спасалась маринованными огурчиками – очень низкокалорийными, барух ашем[3].

Много лет мне не удавалось похудеть нормально. А потом вдруг я похудела чересчур. Мне надо было сбросить 20 фунтов, а я сбросила 45. И мне хотелось, чтобы так осталось навсегда. Я еще сильнее сузила рацион: шпинат, брокколи, курятина на пару. Говорила, что у меня спартанский режим. От осознания собственной жертвы кружилась голова.

Только я все время мерзла. Чуть ли не жила в горячей ванне. Тело стало покрываться пушком, прекратились месячные. Ночами мне снились взбесившиеся буфеты. Ночью подвздошные кости больно упирались в кровать. По школе пошел шепоток, мать не говорила ничего.

Как-то вечером меня так трясло, что я испугалась, как бы не умереть. И сказала матери:

– Я тебе что-то скажу. Кажется, у меня расстройство пищевого поведения. Может быть, анорексия.

– Анорексички куда тощее тебя, – ответила она. – Они выглядят как жертвы концлагеря, их сразу госпитализируют. Нет у тебя анорексии.

– У меня уже больше двух месяцев как не приходят месячные.

Это ее встревожило. Моя фертильность была для нее важна: она хотела когда-нибудь иметь внуков. Мать послала меня к нутриционистке, и та мне помогла увеличить дневной прием калорий. Мы это делали медленно, методично, со схемами и списками, где каждый сеанс еды был расписан по объемам и калориям.

Я перестала мерзнуть – просто зябла. Прекратилась дрожь, исчез пух. Снова можно стало спать на животе, шепотки стихли. Снова начались кровотечения. Но меня с тех пор неотступно преследовали калории. Постоянный их подсчет не прекращался в голове ни на секунду.

Глава третья

Стоя в очереди за йогуртом в «Йо!Гуд», я обдумывала смесь, которую сотворила бы, если бы каким-то волшебным образом стала невосприимчива к калориям. Мне мерещился йогурт «красный бархат», сочащийся карамелью и посыпанный стружками «Сникерса». Йогурт «дульсе де лече» я погружала в соус маршмеллоу, потом поливала потоком измельченных «ореос». На планете из голландского шоколада жили всяческие виды мармеладок: медведи, черви, рыбы, пингвин, динозавр и персиковые колечки. Там на горе из сливочного пирога шел снег из конфет «риис пис» и выпадала шоколадная роса.

Здесь было все: клубника в сиропе, сдобные шарики печенья, крошечная радужная присыпка пастельных тонов. Горячая помадка, теплая карамель, ирисковый соус, застывающий в момент прикосновения. Была здесь и диетическая версия горячей помадки, которая вызывала мысль: «А что такого? Неужто даже капельку нельзя попробовать?» Но неясный результат подсчета калорий в этой капельке содержал слишком много переменных. И я боялась, что если один раз попробую этот соус, то уже без него есть йогурт не смогу. Не верила, что у меня хватит воли один раз попробовать помадку и оставить ее в покое.

К счастью, юноша-ортодокс не спросил: «Без топинга?» – как мастер сэндвичей в «Сабвее» спрашивал: «Без соуса?» Я внимательно смотрела, как он накачивает мне йогурт, и следила, чтобы не налил через край (эту пену с воздухом по калориям не учтешь). Когда дошло до верха, я крикнула: «Стоп!» Он тут же остановился, поставил чашку на прилавок и приятным голосом сообщил, сколько стоит весь «юггорт». Ничем, кроме вежливости, он не показывал, что узнает во мне постоянную клиентку. Я была за это благодарна.

Первые три четверти чашки я поглощала за дальним столом, развернувшись лицом в угол. Я всегда зябла, но предпочитала есть в холодном зале, а не на улице на солнышке, потому что там народу много. У меня был свой стиль и ритм поедания йогурта, и я не хотела, чтобы на меня глазели. Первым делом я слизывала с боков чашки растаявшие кусочки. Потом ложку за ложкой клала в рот холодную массу и гоняла между зубами взад-вперед, чтобы она стала жидкой.

А когда доходило до последней четверти чашки,