Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Павел Михайлович…

— Спасибо, Сережа…

Старик принял землю, дрожа рукой, бросил без размаха, не достав до ямы. Узенькая девушка, стоявшая рядом с офицером, вздрогнула, дернулась к старику, поддержать.

— Спасибо, Танечка, — сказал старик, — я — удержусь.

Дядьки умело зашаркали лопатами. Настя, глядя, как вырастает из ямы рыхлая земля, обняла офицера и девушку:

— Деточки мои…

Деревья разрослись над могилами, наполняя знойный день медовой сладостью цветущей липы.

Дорожки, посыпанные песком, тянулись переулками, пересекаясь крест-накрест с другими дорожками, а у перекрестков тлели деревенским дымом старые венки, засохшие цветы, плавились зеленые парафиновые листья и лепестки тяжелых матерчатых похоронных цветов.

Анна откинула вуалетку. Лицо ее было плотным, хорошо покрытым тонкремом, глаза подведены. Она шла, держа под мышкой небольшую лакированную сумочку. Мальчик шел рядом с нею, настороженно поглядывая на памятники и надгробия, теснившие с двух сторон дорожку. Могилы, огражденные сетками и прутьями, были похожи на птичьи клетки, внутри которых находились не птицы, а полированные камни с длинными золотыми надписями.

Мальчик притронулся к одной сетке, посмотрел на Лину, но ничего не спросил.

Тщеславная кладбищенская скорбь, выбитая золотом по лабрадору, возвещала и любовь, и верность, и привязанность оставшихся к ушедшим. Обломанные, как бы сокрушенные внезапной бурей колонны, сбитый по углам полированный гранит, крашенные индустриальным серебром ангелы на малых александрийских столпах, шары, расколотые ударом, — затейливые символы утраты — сопровождали идущих по дорожке.

Тяжелое каменное забвение рябило в глазах молчаливой укоризною освободившихся имен, вырезанных на граните и намалеванных на жести в номерном инвентарном порядке. Декабристы и царедворцы, атеисты и священнослужители, народовольцы и тайные советники, архиепископы и балерины, красные герои и белые офицеры, спортсменки и монахини носили когда-то эти имена и донесли их сюда, освободив от себя, от своих истин, от своих правил, от своих желаний и надежд.

А рядом, в притулочках, как на временном месте, под незаметными, век не крашенными крестами почивали неведомые многолетние старухи. И можно было разобрать из цифири на похилившихся крестах, что являлись они в мир сей задолго до всего такого и уходили намного после…

Над кладбищем лениво плавали большие траурные птицы, нехотя прячась в ветвях и выплывая вновь.

Возле старенькой опрятной церквенки дожидался отпевания красный оборчатый гроб. Оркестр вяло сидел на пустых тележках, устало облизывая горячие медные мундштуки.

С глухой стены храма глядел святой Никола в пышном пурпурном одеянии, отороченном горностаем. Никола вздел два перста, как бы останавливая толпу. Старухи плотно прижимали щепоть к желтым лобикам, молясь на него. Видимо, художник писал его, подвигаемый талантом немалым: святой глядел на вечный покой с тихой щемящей печалью на галилейском лике. Он постиг тайну познания, и тайна сия умножила скорбь его до пределов, недоступных человекам. Многие тайны ведал Чудотворец и с ними еще одну — суетную, поспешную. Явились вчера в храм сей две жены неразглашенно, принесли лепту, поставили свечи — за упокой души рабы Божией Юлии. Просили отпеть, не назвавшись, удалились сокрыто, сели в такси. Две жены скорбящие, одна постарше, другая помоложе — Анастасия и Лавра…

По пересекающей дорожке, удаляясь от всех, шел сутулый старик, опираясь на палку. Он шел, никого не видя.

Иван спросил Лауру:

— Что же с ним теперь будет?

Старик шел, подгребая под себя землю посохом, растерянно озираясь на обступившие его со всех сторон кресты, колонны, звезды, которые вырывались к небу из своих оградок и сеток.

— Наверное, он возвращается на могилу, — сказала Лаура, — подожди…

Она догнала старика без труда и увидела, что он вот-вот упадет. Голова его, лысая и седая, тряслась.

— Дядя Павел, — сказала Лаура, — я тебе помогу.

Старик повернул к ней дряблое морщинистое лицо с младенчески-голубыми глазами, наполненными брезгливой мольбой:

— Я не помню… мама любила блины?..

Наверно, он подумал о поминках, которые там, в опустевшем доме, готовила Тоня — соседка по этажу. Лаура не поняла, хочет он туда или не хочет.

— Дядя Павел, — сказала Лаура, мучительно выискивая слова в опустевшей голове, — дядя Павел, я тебя очень люблю… А где ты взял палку?

— У мамы! — как будто оживился старик. — Прямо у вешалки… Там стояла моя палка!.. Ты очень похожа на маму… А где Иван?.. Он уже ушел?..

— Нет, он здесь. Он ждет нас.

— Это хорошо, — сказал старик и слабо смежил дряблые веки — слезы мешали смотреть. — Ты иди, детка, иди… Я посижу… Вот здесь посижу.

Он шагнул к черной некрашеной скамейке, опустился, поставил палку меж колен и положил на гнутую ручку бледные руки с длинными неровными пальцами, которые мелко дрожали.

— Дядя Павел, — сказала Лаура, — если хочешь — поедем ко мне. Я сделаю мировые котлеты, как ты любишь.

Старик улыбнулся, глаза его просохли:

— Конечно… Но не сегодня… Теперь я к тебе буду ездить часто. Хочешь? Ты же сама сказала, что я — вечный! Сколько тебе было тогда? Тебе было тогда тринадцать лет, когда ты так сказала… А скоро и Николка будет большой… Не заметишь…

Что-то сокрушило Лауру изнутри. Она покачнулась, уронила сумочку, взмахнув руками, пытаясь схватиться за воздух, задрожала лицом и, как к спасению, потянулась к старику, привалившись мокрой щекою к его твердому костяному плечу, трясясь и хватая воздух.

Старик не испугался. Глаза его стали сухими, ясными, он обнял Лауру, прижал к себе и, тихонько покачиваясь имеете с нею, стал ждать, пока она выплачется всласть…

Часть первая

Отречение

Девяносто четвертый год

1

Юлия Семеновна родилась в угрюмое царствование Александра Третьего. Император, как бы олицетворяя собою неуклюжую, тупую, полупьяную Россию, пил горькую, как простой мужик. За ним числились изобретение плоской фляжки, которую можно прятать в голенище, и мерзкие законы против инородцев.

Мать Юлии Семеновны — Наталия Александровна, урожденная княжна Щепина, окрестила свою дочь Юлией по святцам, но демонстративно называла Юдифью, намекая на библейскую легенду, в которой прекрасная Юдифь отсекла голову ужасному Олоферну.

Семен Аркадьевич Берг, в отличие от своей юной супруги, которую обожал, не придавал особого значения ни фляге, ни мерзким законам. Его больше занимало настойчивое стремление людей императора строить заводы, разрабатывать копи и прокладывать железные дороги.

Метафорическое предназначение дочери своей для метафорической гибели метафорического же Олоферна он принял весело, по-домашнему и даже поднес жене изумрудный браслет за выдумку.

Но царь — мощный гигант,