Тайна - Эрнесто Киньонес

проходя по улице, я увидел в окне ломбарда подержанную колыбель. Чудесную дубовую колыбель с резными ангелочками в изголовье. Колыбель оказалась дороговата, мне не по карману, и я купил лежавшую рядом с ней люльку для новорожденных. Дома я прятал ее от родителей, размышляя, стал ли живот у Таины круглым, как луна. Люльку я, как и прежние дары, тихо поставил перед дверью Таины. Потом позвонил и спрятался на лестнице, как какой-нибудь шутник на Хеллоуин. Дверь открылась, и сердце мое подскочило. Но дверь открыли не Таина или ее мать, а Вехиганте. Высокий старик посмотрел в одну сторону, потом в другую, словно знал, что здесь кто-то прячется. Потом заворчал, будто из ноздрей у него того гляди повалит дым и вырвется пламя. Вехиганте поднял люльку, повертел ее, потер, после чего поставил, откуда взял, и грохнул дверью.

На следующий день я обнаружил люльку на улице, рядом с остатками неубранного мусора и поломанной мебелью.

Я продолжал свои попытки, но ни донья Флорес, ни Таина не открывали мне. Я стучал и прикладывал ухо к двери. Я стучал и иногда вежливо шептал: «Таина?» Или: «Таина, это Хулио, мы вместе ходили на биологию, ты там?» Но никто даже не смотрел на меня в глазок в ответ на мой шепот. Потом я на лифте поднимался к себе на десятый этаж, чувствуя себя пустым, как межзвездное пространство.

Песнь вторая

Кто или что есть Нечто, дающее приказ одному атому соединиться с другими и образовать сперматозоид, а не дерево, металл или воздух? Кто несет ответственность за развитие ребенка, который плавает в вязкой темноте? Уже в семнадцать лет я знал: не Бог. Он слишком велик. Внутри Него можно поместить что угодно, размеры только не совпадут. Я искал, кто объяснил бы мне это чудо, нарисовал бы карту, на которой я смог бы рассмотреть самые мелкие, мельчайшие подробности. Ибо лишь там, в самом крохотном из всех возможных пространств между атомами, именно там Таина могла зачать дитя сама по себе. Что, если произошла революция? Что, если где-то в бесконечности внутреннего космоса некий атом сказал: «Довольно!»? Что, если этот атом заявил, что не станет больше следовать законам, прописанным в ДНК Таины? Что, если этот атом учинил революцию в теле Таины? Что, если другие атомы решили присоединиться к революции и, вместо того чтобы создать клетку, которую им было положено создать, образовали сперматозоид? Революция пользовалась поддержкой масс, триллионы триллионов триллионов атомов последовали примеру бунтовщиков, и вот наконец толпы мятежников ворвались в лоно Таины, приняв вид сперматозоидов.

– ¡Ay bendito![9] Так ты слышишь голоса? – Мамины руки взлетели вверх, рот открылся; мама никак не могла принять моих объяснений. – В pa’ Lincoln – вот куда я тебя отведу, в больницу Линкольна, – объявила она, глядя в потолок, словно Господь мог ее услышать. Но Господь ее не услышал, и мама посмотрела на моего отца-эквадорца. Он-то ее слова услышать мог.

– ¿Ves?[10] ¿Ves? Сильвио! – Мы сидели за кухонным столом. – Это все твои разговоры о революции, ты твердил про революцию, еще когда он был маленьким.

– Он мужчина, – ответил отец по-испански, потому что мой отец говорил только по-испански. Он уже поел и теперь читал эквадорскую газету «Эль Универсо». Отец был безработным и читал газеты не только ради объявлений, но и чтобы развеяться, он читал даже газеты, которые издавались на родине моей матери, в Пуэрто-Рико. – Он мужчина. Оставь моего сына в покое.

Помню, как я исполнился гордости: отец назвал меня мужчиной. Мне хотелось быть мужчиной. Заботясь о Таине или хотя бы веря в нее, я чувствовал, что делаю свое дело. Кто – или что – поручил мне его? Я не знал. Но как буддийские монахи не могут объяснить, что такое нирвана, зато могут достичь ее, я знал: это дело – мое предназначение.

Мать громко вздохнула и включила радиоприемник, тихонько. Когда-то она была salserа[11], но теперь ей нравились старомодные песни. «Tiemblas, cada vez que me ves»[12], – пропел Тито Родригес.

Мать снова повернулась ко мне.

– Хулио, Таина… немного не в себе. – Некоторых слов мать не говорила, как будто, стоит ей произнести их вслух, и то, что они означают, вторгнется в наш дом.

– Не верю.

– Ему уже восемнадцать, он мужчина, – повторил отец, не отрываясь от маленьких черных букв на газетной полосе. – Или отведи его в больницу, или позволь выстроить собственный мир.

– Вот видишь, мам. – Я кивнул на отца. – Он все понимает.

– Tu pa no sabe na’…[13] – Мама помолчала. – …Потому что тебе еще нет восемнадцати.

– Почти восемнадцать. Семнадцать с половиной…

– Большой человек, ну-ну. – Мама глубоко вздохнула.

– Леонор. – Отец на минуту отложил газету. – Ты водила его в церковь. Рассказывала ему, как человек, всего один человек, разрушил совершенный замысел Господа. Так уверуй в Хулио и его атом-революционер.

– Ну entonces[14]. – Мать скрестила руки на груди. – Ты веришь в революционный атом Хулио?

– Нет. Как и в то, что ты произошла из моего ребра.

– Это другое, – огрызнулась мать. – Адам и Ева существовали на самом деле! La Biblia es verdad[15]. А Хулио говорит как сумасшедший. Такие вещи говорят сумасшедшие.

– Он влюбился, – сказал папа, и я смутился. – Вот и все. Мой сын влюбился.

– Ничего я не влюбился, – соврал я. – Мне не нравится Таина. Мне нравятся девочки постарше. – Я словно пытался убедить самого себя.

– Нет, señorito[16]. Влюбился не влюбился – ты лучше оставь этих женщин в покое. Я знала мать Таины, esa Inelda está loca. ¿Me oyes?[17]

– Да, мам, да, знаю, слышал, она была певицей и сошла с ума, ты мне рассказывала. А до того как она сошла с ума, вы дружили, я знаю. И я не влюбился.

– Не влюбился, значит? – Мать наставила палец на еду у меня на тарелке.

Отец повернул голову; моя тарелка оставалась полной.

– Ты весь в мать, – сказал папа. – Не просто латинос, а еще и пуэрториканец. – Папа взял со стола газету. Полистал «Эль Восеро» и рассмеялся. – Послушайте только. Вы, пуэрториканцы, верите в чупакабру, в то, что в Эль-Юнке[18] высадились пришельцы, в espiritismo…[19]

– Oh sí, pero ¿quién lee eso?[20] Тебе-то должно нравиться. – Мать вырвала газету у него из рук, скатала в трубку и этой трубкой стукнула папу по голове.

Папа рассмеялся, глядя на скатанную трубкой газету.

– Лихо ты распорядилась газетой, тебе бы профсоюзными митингами руководить.

Мать, нежно улыбнувшись, сделала вид, что сейчас снова его треснет.

– Ну а у меня на родине, – отец взглянул на меня, – тебе пришлось бы выбирать, на чьей ты стороне, и придерживаться этого выбора. – Отец говорил о своей проведенной в Эквадоре коммунистической юности, но его слова я мог расслышать только сквозь собственные переживания. Я выбрал верить Таине. Я не мог