Ведьма Запада мертва - Кахо Насики

Я начала понимать и другое: папины «факты» и «истории», которые живут в сердцах людей, — это совсем разные вещи. Их нельзя путать. Но что именно в каждый отдельный момент окажется правдой для тебя самого, наверное, можно только тихо решать про себя.

Зимний полдень

На кухне шумело радио и клубился пар.

— Доброе утро, Май! Ты уже проснулась? — улыбнулась бабушка, заметив меня сквозь облако пара.

Она была англичанкой, но с молодости жила в Японии и говорила по-японски совсем свободно. С тех пор как я пошла в начальную школу, на все длинные каникулы я приезжала погостить к бабушке. В этот раз — в шестом классе, то есть на последних зимних каникулах начальной школы. Дедушки уже не было, и бабушка жила одна.

— Доброе утро, бабушка.

Я была еще совсем маленькой. Проснувшись и обнаружив, что бабушки нет рядом, я в полусне вышла на кухню прямо в пижаме.

— Холодно же, — сказала бабушка и, сняв со стула свою вязаную шаль, набросила мне на плечи, после чего завернула меня в нее потеплее.

Шаль была насквозь пропитана дымом очага. Меня окутал запах копоти. Стоит мне теперь вспомнить тот дом зимой, как вместе с воспоминанием всегда возвращается и этот запах. Дымный, но теплый. Как бы ни щипало от дыма глаза до слез и частого моргания, ничто не могло сравниться с тем немного сырым, простым и честным теплом.

— Пойду переоденусь.

Вернувшись в комнату и сняв пижаму, я почувствовала, как от холода руки покрылись гусиной кожей.

— У-у, холодно.

Стуча зубами, я, вся сжавшись, быстро переоделась и снова пошла на кухню. Оттуда я вышла на улицу. Стоило мне открыть дверь, как тут же с шумом на меня налетел ветер, и я невольно зажмурилась. Лицо от холода сразу стянуло, так что стало даже больно. Я взглянула на таз возле уличного крана и удивилась: вода в нем замерзла. Я бегом вернулась на кухню.

— Бабушка, вода замерзла!

— А-а, конечно. Зимой, пожалуйста, умывайся в ванной. Сейчас налью тебе горячей воды.

Бабушка налила в металлический таз горячую воду из чайника, стоявшего на печке, разбавила ее холодной и протянула мне. Я взяла таз и пошла в ванную, где наскоро умылась и почистила зубы. В городе, конечно, зимой тоже холодно, но все равно мне ни разу не доводилось мерзнуть так, чтобы холод пробирал до самого нутра. В этом холоде была какая-то беспощадность, словно он проникал в тело через каждую пору на коже.

— Помню, в первую зиму в этом доме вода в стакане, который дедушка ставил себе перед сном у изголовья, к утру замерзла, — с улыбкой сказала бабушка за завтраком, держа в руках чашку чая.

— Правда? Прямо как морозилка…

— Да, натуральная морозилка. Если оставить сок на улице, он превратится в щербет.

— Ух ты… Ну да, точно. Ведь это и правда как морозилка. Вот бы и летом так можно было.

Все мои мысли тут же закрутились вокруг слова «щербет». Наверное, у меня даже глаза загорелись.

— Да, хорошо бы. Но летом жарко. А когда жарко, на улице ничего не замерзает.

Бабушка, как и прежде, говорила это с улыбкой, но, хоть я и была тогда маленькой, я, конечно, и сама это понимала. Неужели она всерьез пытается меня вразумить? Или это шутка? А если всерьез, то неужели она считает меня ребенком, который даже таких вещей не понимает? Мне стало тревожно, и я тихо сказала:

— А я вообще-то знаю, что, когда жарко, на улице ничего не мерзнет.

Бабушка вдруг фыркнула от смеха:

— Я тоже думала, что ты это должна знать.

И я с облегчением поняла: значит, это все-таки была шутка. А потом мне стало неловко за себя, за то, что я зацепилась за такую мелочь.

Тогда меня очень волновало, как меня воспринимают другие. И в то же время было стыдно, что я вообще об этом думаю. Стоило снова начать размышлять о таких вещах, как я все больше себе не нравилась. Я принялась без конца размешивать ложечкой яйцо всмятку в подставке. Бабушка посмотрела на мои пальцы и медленно сказала:

— Май, а может быть, тебе не так важно, чтобы о тебе хорошо думали. Может быть, тебе просто хочется, чтобы тебя правильно понимали.

Она произнесла это так, словно осторожно вытягивала нить из кокона.

Бабушка всегда была такой: она подбирала слова бережно, словно касалась чего-то хрупкого, и только потом обращалась к собеседнику. Иногда из-за этого ее японский звучал немного неуклюже, но сама эта манера оставалась неизменной всю ее жизнь. По крайней мере, со мной она всегда была именно такой. Почему у нее это так легко получалось, безо всякого усилия, как будто это было для нее таким же естественным, как любое привычное движение? Даже сейчас я иногда вспоминаю об этом и не перестаю удивляться. Может быть, дело было в том, что японский не был для нее родным языком? Наверное, именно поэтому между ней и словом всегда сохранялось какое-то напряжение — по крайней мере, до самого конца не возникло той фамильярной небрежности, которая появляется, когда язык становится слишком уж своим. Она не позволяла словам течь по инерции и всегда старалась быть как можно точнее. И, сказав что-то, не считала дело завершенным: ей как будто важно было понять, уловил ли собеседник ее слова именно так, как она хотела. Наверное, именно в этом и состояло то, что делала бабушка.

Когда бабушка заговорила со мной, я вздрогнула и подняла голову. Она продолжила:

— Если это так, то и поправлять, и лишний раз уточнять что-то тоже имеет смысл.

Как она поняла, о чем я думаю? Я по-настоящему удивилась и сказала:

— Знаешь, а я и правда сомневалась, сказать все-таки это вслух или лучше промолчать.

Она с улыбкой закивала:

— Угу, угу.

И больше ничего не сказала.

В тот день, закончив обед, бабушка ушла: ее попросили провести в сельском клубе у подножия гор занятие по приготовлению фруктового кекса и короткий урок по разговорному английскому. Бабушка собиралась прямо на английском рассказывать, как печь фруктовый кекс.

— Надеюсь, мой английский меня не подведет, — сказала она с необычной для нее тревогой в голосе, и мне стало смешно.

Днем, когда дома никого не было, я за кухонным столом делала уроки, заданные