Уклады - Илья Мамаев-Найлз

И вроде идешь-то – ну, девяносто кэмэ максимум, а все равно кажется, что вот-вот потеряешь колею, слетишь с насыпи и занырнешь в снежное поле на самую лютую глубину. Днем, то есть за те три часа, когда не совсем выколи глаз, видел две такие утонувшие рядом с трассой машины.

Один раз, когда «субару» – вот как моя, только синяя – показалась закрытой и следов от нее было не разглядеть, я даже встал. Выскочил, думал, попробую, вдруг там кто еще живой. Но та еще задачка: насыпь высокая, снега внизу – уйдешь с макушкой, будто в песок. Как-то сполз все же на брюхе, предварительно сбросив лопату. Ее потом там и оставил – наверх-то не закинуть. Думал, начну грести сейчас, но смотрю – нет, есть все же следы, просто не разглядел по первости. Снегом их припорошило, но различимы. Выходит, подобрал кто-то бедолаг. Повезло.

Тут так-то вообще повезет, если за час увидишь хоть одну встречную машину. Ближе к селу должно побойчее пойти. Но пока так.

Залез кое-как обратно на насыпь. К машине, в салон – а там тепло, как у Христа за пазухой. Ну и снова тем же макаром – по трассе на Сухобузимо. И опять – ни души. Ни человечка, ни чудища лесного, ни птички.

Некоторые, знаю, думают, Сибирь – это что? Снег. Мороз. Медведь Потапыч. А по мне, так Сибирь – это пустые места. Едешь-едешь три дня – а все одно: лес, поле, сопки, красота какая-нибудь охрененная – вода прозрачная у самой кромки берега, ягодка дикая красненькая, а на листике росинка переливается. А только над всем этим звездное небо, которое в гробу нас видало. И Канта вместе с нами.

Сибирь – это такая космическая страна без человека. А где человек есть – он как муравей домашний: бродит, собирает крошки, портит хозяевам настроение. И не имеет ни малейшего представления, кто они такие. А они в любой момент прихлопнут его тапком, если захотят.

Сибирь – это жизнь под занесенным тапком и есть.

* * *

Это вроде как были деньги Симиной сестры, но почему-то лежали у нее. А потом почему-то срочно понадобились – Сима мне даже говорила, но я не запомнил.

– Но чего вдруг чемоданом? – поразился я. – Почему не перевести? У нас даже чиновничьи черти, которые «куклой» раньше брали, прочухали. Теперь говорят – сделай племяннице долю в бизнесе или, там, акции на сына оформи. Но чтобы налом, это совсем идиотом надо быть.

А тут натурально чемодан. Ну, саквояж. Такой старенький, потертый, с оторванной ручкой.

А Сима говорит, у сестры нет карточки. И приложения в смартфоне. И самого смартфона тоже. Она их не любит, не умеет с ними.

– Ну пусть тогда, – отвечаю, – сама приедет.

Не может приехать. Дети. Что-то с почками. В общем, вот совсем не может.

– Отвези, ладно? – просит Сима.

Ну, я и поехал.

* * *

Всегда знал, что неправильно боюсь. Потому что бояться надо какой-нибудь ерунды. Лучше – выдуманной. Ходячих мертвецов. Или кладбища. Или шпионов. А если ты боишься фигни, которая через раз с твоими и в твоей семье или которая редкая, но учтенная производственная дрянь, то она сто процентов сбудется. Сто процентов! Ты сам ее и притянешь.

Боишься, что клещ укусит, – так он на тебя и в Казахстане зимой напрыгнет. Ссыкливо, что соседи сверху затопят – причем конкретно спальню, где новый паркет, – это уж будь здоров. Или вот рак… Про это лучше даже не начинать.

Я боялся, что вылечу с трассы. И злился, что боюсь, и все равно ничего не мог с этим поделать. И что тогда случилось?..

Машину повело так резко, что я чуть не выпустил руль, – стукнулись обо что-то под снегом, подпрыгнули и влево-влево-влево. Рву руль, но уже новый прыжок, перед глазами все делает ы-ы-ых, удар, еще один, и вот уже белое лезет сквозь лопнувшее боковое.

И снаружи белое: и спереди, и справа, а слева оно уже и не снаружи, а прямо возле меня. Хорошо, что пристегнутый был. За это пока живой.

Пока.

Немного очухался, стал пробовать дверь вытолкнуть наружу – куда там. Движок еще фурычит, но колеса от него уже отпали. Телефон на всякий проверил – как и думал, сигнал на пустых делениях.

Надо вылезать. Без саквояжа. Саквояж пока под сиденье. Даст бог, потом заберу. Если оно будет – заберу.

Распинал стекло, чтобы хватило места пролезть. Снега насыпалось еще больше. Только он похож не на песок, а, не знаю, на цементную крошку, что ли. Тронул его – жесткий. Но, может, сверху будет полегче. Может, и прокопаю.

Выгребал его, выгребал. Думал освободить путь и пролезть, но куда там – хоть и белая каша, а твердая. Только через полчаса сумел прокопаться. За это время холод вполз в тело и начал его обживать, как какой-нибудь Чужой.

Какие сегодня звезды! Мясистые, сытые. И луна. Такая огромная желтая харя!

Никогда не думал, что придется сдохнуть зимой. Летом куда сподручнее. Летом все сподручнее.

Я уже однажды лежал под такой луной и думал, что она меня растерзает.

Но тогда у нее не вышло. Тогда отец выдернул меня из снега. Отряхнул от утренней черноты, в которой такая луна всегда и водится.

Я только не помню, что он сказал, когда меня подбирал. И как он меня подобрал – тоже.

А может, меня вообще нашел случайный прохожий? Какой-нибудь дядя Витя, который шел следом? Или тетя Валя?

А может, никто меня так и не нашел, и я все еще лежу там, где-то на аллее между Чапаева и Свердлова, и жужжит раздолбанный фонарь? И снег. И хищные звезды.

Вот был бы номер.

Снег снаружи тоже то и дело приходилось копать руками. Он был вроде и плотный, цепкий, с прослойками ледяных корок, а вместе с тем такой, что стоит влезть на хребет сугроба, и тут же проваливаешься.

Я копал его, бил по нему, давал ему сдачи коленом. Но мои победы были маленькими, без особой надежды на победу большую. И луна скалилась, наблюдая за моими ужимками. Я подумал – последними, но вслух не сказал. Пусть раньше срока не радуется.

Вместо этого я изобразил дружелюбие:

– Привет, давно не виделись! Как тут короче до трассы?

Луна продолжала молчать и скалиться.

– Невежливо, – сказал я, уже не глядя в ее сторону, и продолжил ползти и копать.

Руки постепенно начинали отваливаться. Перчатки-то дешманские, давно надо было купить что-нибудь потеплее. Всегда думаешь – ну, уже на следующий год. А потом – раз, и у тебя вместо рук замерзший пломбир.

Но ничего, я уже около эстакады.

Как-то влез, как-то отдышался и хрипло заорал на луну:

– Хрен тебе! Как и в прошлый раз!

Они и тогда охотились на пару. И сейчас, если бы не зима, луне бы меня не достать. Если бы она по-честному, один на один…

Сел. Надо бы наоборот, встать и по трассе – в сторону Сухобузимо, вдруг кто навстречу. Но что-то подсдулся. Сейчас, немного передохну, тогда. А пока надо вспомнить, кто меня все же вытащил из снега в детстве. Если вспомню, как было тогда, вытащу себя и в этот раз. Зуб даю.

Зуб. Смешно, конечно.

Зима не отзывалась. Я лежал на снегу, закутанный в шарф потеряшка. Луна висела так низко, что казалось, что она сейчас не удержится и свалится прямо на меня. И тогда, конечно, раздавит. Она слишком большая.

Снежные колючие зерна, тень на фонарном пятне света, холод. А потом сразу чьи-то руки. Лица не видно, но кто-то прижимает к себе, стряхивает снег и шепчет непонятное.

Нет, не помню кто.

Это не мог быть знакомый – я бы его знал. Это не мог быть отец – он ушел вперед. И не прохожие – они еще не завелись в утренней темноте.

Кто тогда? Кто ходит зимой в самую лунь – за детскими санками?

Я закрыл глаза. Еще немного, и пойду. Сейчас. Только перестану быть маленьким мальчиком в снегу.

Надо мной огромная луна, она светит прямо в лицо. И меня подхватывают чьи-то руки. Они баюкают и заново усаживают в санки.

Папа. Папа тянет