Том 1. Муза странствий - Борис Бета

их деланная рассеянность, беспокойство в покашливаньи, в нетвердых голосах, удивили меня рядом с будто дремлющим, разодетым, как на свадьбу, Намбергом, – и меня начало трясти. «Ну, принимайте», – сказал Попов. Я поднялся. «Вы, значит, с нами?» – спросил я. «Нет». – «Товарищ ваш?» – спросил я у автомобиля. «Нет, из нас никто не поедет, – ответил Попов, смотря вдоль улицы. – Вы одни там все сладите!.. Ну вот, стало быть, машина. Бензину почти полный бак, только сюда ехали»… – «Ну, ладно, – перебил я, чувствуя, вздыхая, сердцебиенье. – Намберг», – позвал я, и голос мой пересекся. «Здесь», – ответил Намберг за моим плечом. Те двое отошли от нас, скрылись в лавочке. Слабость живчиками холодила меня. Я открыл, поднял для чего-то капот, и смотрел, слушая постукивание машины на малом ходу. Намберг оказался находчивее, он вывинтил древко с флажком и, неся его под полой, влез в кузов, на заднее сиденье. Стояли двое военнопленных у остановки трамвая, далеко, невидимо поднимаясь к Карякинской, гудел-ныл трамвай… Я сел, завалившись, на мягкий стул за рулем, захлопнул дверцу. Опять я был шофером, перед моими глазами просвечивало стекло, а ниже дрожали стрелками циферблаты; педали мешали мне вытянуть ноги. Раздумье, слабые, дрожащие руки и колени, – захотелось мне закрыть глаза и опустить на колени руки. «Поедем», – сказал Намберг тихо за спиной. Нога моя сдвинулась, выключила – нажала конус; я взялся за рычаг и опять услышал скрежет переставленной скорости, – я смотрел под руку, когда вел рычаг. И, подняв осторожно носок, под напором педали, я почувствовал, увидел, как двинулась, легко, без стука, покатилась машина. И я стал выворачивать колесо руля наперерез улицы.

Потом, правда, я осмелел. За Луговой, на шоссе, я опять переставил скрежетную скорость на третье деление и прибавил газу. Мне уже нравилась, воодушевляла эта подчиненность машины – и прежнее покойное мелькание уже возникло по сторонам и впереди, и широкое, ласковое встряхиванье плавных толчков – великолепно, великолепно!.. Рука Намберга протянула мне закуренную сигаретку через плечо; я принял ее рукою же, уже в состоянии держать равновесие одной рукой – и прибавил газу. Сопки развертывались быстрее, шоссе жило, дрожало, убегая под нас, изумительно разминулся я с двумя китайскими подводами, настиг и оставил позади точно на одном месте гудящий трехтонный «паккард» с мучными мешками…

А поздно вечером мы ссорились, матерно ругались под освещенными окнами ресторанчика на углу, под скачущую музыку старой курильщицы-еврейки. Машину скупщик отказался наотрез купить, машина стояла на шоссе, за ипподромом, оставленная нами, брошенная этой тройкой, – они отказались принять ее от нас и привести обратно в гараж.

Было около одиннадцати вечера. Уставшие от перебранки, мы с Намбергом входили в ресторанчик к знакомому сербу, на яркий свет, на пронзительные звуки скрипки. «Здраво, Чедо, – начал я по-сербски, – молем бога»… и, взятый под руку толстым маленьким Чедо, я пошел, ведомый им, за портьеру, на заднюю половину. Намберг кашлял в зале.

Октябрь*

Солнце

Сойдя со ступеньки вагона в этот солнечно-холодный полдень, я тотчас испытал пронзительное чувство опустошения, утраты.

Я пошел легко по твердому грунту платформы. Одиночество точно повисло в лазурном воздухе. Дальше, под деревьями, было так же просторно – деревья сквозили в холодной синеве. Под ногами загребались и шуршали листья, пахло крепко. Трава была ржавая. Бурьян в канаве был сер.

Под деревьями разместился и жил японский лагерь. Лошади в недоуздках кивали и переминались у жердей коновязи. Темнолицые солдаты в исподних белых рубахах ходили с ведрами и с котелками. Уже отстоялись лужи у бочек с водой. Трещал и дымил костер. У края дороги офицер выговаривал гортанно и непонятно.

А я шел мимо, нес французские книги, камышовую тросточку и вывернутый наизнанку дождевик.

По берегу залива было тихо, – о, над заливом было так пустынно! Лесистый мыс желтел отчетливо. Дачи там, в лесу, на сопке, гляделись теперь открыто…

Было свободно и легко. Было, как откровение: вся окрестность – живая лазурь воды, прохлада тугого ветра, открытое небо, опустошенное и полное голубого холода!

Я ушел от строений, отдалился, идя по насыпи между рельс… А потом остановился, сел на бровке полотна. Я устроил ношу на песке и закурил.

– Вот и октябрь пришел, – глядел я на дым папиросы. – Все опустело – не только одни огороды. Солнце не греет. Расстояние обманывает. Доводится протяжно печалиться… Но о чем? Не о том ли, что прошло лето? Но ведь оно опять повторится. И в самом деле, разве уж так непреклонно это опустошение? И разве нет прекрасного в сквозняке одиночества, утрат, тишины, безлюдья?..

Не позже, как через полчаса, я вхожу в калитку. Кудлатый щенок подкатывается и лает мне на ноги.

– Ага, – протягивает Владимир Николаевич, появившись на крыльце. И сходит мне навстречу, – вот хорошо, что приехали, водочки выпьем… Здравствуйте… А хороша нынче осень! – и загорелое лицо его выражает сердечное изумление и брови приподняты. Но тотчас лицо определяет озабоченность, и он говорит вполголоса: – Скажите, что такое происходит? Японцы-то вернулись… Не угодно ли, – и по жесту его я оборачиваюсь и вижу мелкие белые рубахи и красные околыши японских солдат. – Окопы роют, понимаете? И чем это объяснить?..

– Не знаю, – отвечаю я. – Кто теперь разберется? И осень, на мой взгляд, интереснее…

– Да, осень хороша, – задумывается Владимир Николаевич. – Однако, пройдемте в комнаты, – он трогается. – Ну, что нового в городе?

Тишина

Что ж, пожалуй, часа три бродил я по дачным покинутым аллеям, шуршал по листьям, оглядывался на раскрытые сады – и висел на левом плече моем не только дождевик, но и ноша воспоминаний. С утра.

О, конечно, каждый знает этот медлительный голос, влюбленный в прошлое! Он точно равнодушный, но он вкрадчив. Он точно надменный, но он ревнив. Похоже, что вы стали бы знаменитым актером, если бы был он слышен для ваших друзей. Но послушаешь внимательно: только звенит тишина. И гудят провода телефона…

Лазурь сегодня положительно сурова – вон, между листвой, над дорожкой. Залив отсюда, сверху, – просторнее, открыт. И ни одного паруса.

И вдруг сквозь сады проступает и врывается вполне величаво грохот поезда!..

Наконец, я порешил с аллеями, с закрытыми верандами, с одиноко присевшими китайцами у клумб в пустых цветниках. Я спустился по лестницам на рельсы, перешел их, направился на пляж. Вот скамейка со спинкой…

Да, те призраки, что так удивительны на фильмах: внезапно проступающие и растворяющиеся, – вот что показывает нам полнозвучная тишина.

Я вздохнул и посмотрел на свою руку: загар бледнеет. Но почему так крепок загар