Том 9. Братья Карамазовы I-III - Федор Михайлович Достоевский

правда не в тебе, ибо невозможно было оставить их в смятении и мучении более, чем сделал ты, оставив им столько заботы и неразрешимых задач. Таким образом, сам ты и положил основание к разрушению своего же царства и не вини никого в этом более. А между тем то ли предлагалось тебе? Есть три силы, единственные три силы на земле, могущие навеки победить и пленить совесть этих слабосильных бунтовщиков для их счастья; эти силы: чудо, тайна и авторитет. Ты отверг и то, и другое, и третье, и сам подал пример тому“ (XV, 235–238).

Приведем еще первоначальную редакцию легенды о луковке (ср.: наст. том. С. 394–395).

„Стоит ее ангел-хранитель и думает: «Какую бы мне такую ее добродетель вспомнить, чтобы богу сказать. Вспомнил и говорит богу: „Она в огороде луковку выдернула и нищенке подала““.

И отвечает ему бог: «Возьми же ты, говорит, эту самую луковку, протяни ей в озеро, пусть ухватится и тянет. Коли вытянешь ее вон, пусть в рай идет, а не вытянешь, там ей и оставаться, где теперь».

Побежал ангел к бабе: протянул ей луковку и стал ее осторожно тянуть и уже всю было вытянул. Да грешники, как увидели, что ее тянут вон, почали сзади за нее хвататься, чтоб и их с нею вытянули. А баба-то была злющая-презлющая и почала она их сзади ногами брыкать. «Моя была луковка, а не ваша, меня тянут, а не вас», — как только она это сказала, луковка-то и порвалась. И упала баба в озеро и мучится и по сие время. А ангел заплакал» (XV, 265).

Подробно разработаны в черновиках основные идеи старца Зосимы противопоставленные идеям Инквизитора:

— У нас народ-богоносец — будь ты велик, а я чту тебя.

— Были бы братья, будет и братство.

— А без братства ничего не будет. Неверующий у нас в России ничего не сделает.

— Учите же тому в смирении и в вере.

— Ибо наша земля только народом спасется. Правда народная с атеизмом общества — встреча будет страшная.

— Страдание народа. Дети. Прими на себя, во всем виноват. Слезами землю и люби. Что есть ад?

Смерть Старца.

Мечта. Христос гораздо вернее, чем Вав<илонская> башня.

Предпоследний умертвит последнего.

— Монах есть служитель, берегомый на день, и час, и месяц, и год, ибо правда у народа доселе от нас же, от святителей, от преподобных, от богоносных отец.

— Образ Христа храни и, если возможешь, в себе изобрази.

— Милостыней живем. Горд человек милостыни не просит.

— И неужели такой мелкий слуга? Да он меня всего потряс, убеждал, что рай настанет.

— Многие не захотят в рай и останутся с сатаною. Гордость же сатанинскую даже трудно нам и постичь. Знаем лишь, что бог есть жизнь, к жизни и к Слову, к завершению жизни, а сатана есть смерть и жажда саморазрушения. Гордость же сатанинскую трудно нам на земле и постичь. Да и многое из самых сильных чувств и стремлений наших пока на земле мы не можем постичь. Корни наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных. Бог взял семена из миров иных, и посеял на сей земле, и взрастил сад своих, и взошло, что могло взойти, и всё взращенное живет, но с чувством соприкосновения таинственным мирам иным. Вот почему и говорят, что сущность вещей не можем понять на земле. Мню так» (XV, 248).

Примечательна характеристика Ивана, заготовленная для речи защитника:

„Ив<ан>. Мы видим, что непосредственная сила правды еще живет в этом молодом сердце, что еще глубокая совестливость не заглушена безверием и отрицанием, приобретенным больше по наследству, чем страданием мысли.

Конечно, стоит чрезвычайное множество умов, твердых и благонамеренных, ждущих обновления от Европы. Но такие, как Иван Ф<едорови>ч, и в Европу не верят. И таких много, и, может быть, они еще больше имеют в таком важном деле влияния на ход событий, чем это множество твердых и прекрасных умов, ждущих обновления от Европы. Крайняя молодежь из этих опасных отрицателей рвется в социализм, но высшие из них и в него не верят и пребывают почти в отчаянии. Это отчаяние недалеко до воплощения в образ Федора Павловича: было бы мне хорошо. Затем непосредственная Россия. Ибо имеют какое-то высшее обаяние над просто верующими во обновление от европейского просвещения и от прививки к нам европейской цивилизации.

Прекраснодушие, перерождающееся в мрачный мистицизм и в тупой шовинизм, грозящее, может быть, еще большим злом нации, чем раннее растление и прирожденный цинизм противоположной партии“ (XV, 354).

Роман писался долго, причем, как всегда у Достоевского, отдельные его главы и книги печатались в „Русском вестнике“ по мере завершения работы над ними. Приступив к писанию романа в июле 1878 года, Достоевский лишь 8 ноября 1880 г. известил Н. А. Любимова, что „Эпилог“ закончен и отправлен в редакцию „Русского вестника“. В том же письме автор сообщал: „Ну, вот и кончен роман! Работал его три года, печатал два — знаменательная для меня минута. К рождеству хочу выпустить отдельное издание. Ужасно спрашивают, и здесь, и книгопродавцы по России; присылают уже деньги“.

Закончив работу над журнальным текстом „Карамазовых“, автор сразу же приступил к работе над отдельным их изданием. Так, в ходе печатания романа возраст Коли Красоткина и его сверстников был увеличен на один год. Изменение это не удалось провести последовательно во всех частях журнального текста. В отдельном издании соответствующие места выправлены. Устранен также разнобой в наименовании ряда персонажей. Так, врач в отдельном издании во всех случаях именуется Варвинским (вместо Варвицкий, Первинский), один из мальчиков — Карташевым (вместо — то Карташов, то Сибиряков). Кроме того, весь текст подвергся стилистической правке, наиболее существенной в разделе „Эпилог“.

4

В предваряющем „Братьев Карамазовых“ предисловии „От автора“ Достоевский характеризует свой последний роман как первый из задуманных двух романов, посвященных „жизнеописанию“ главного героя — Алексея Карамазова. Скорее всего замысел предисловия сложился осенью 1878 г. В подготовительных материалах к первой книге о плане из двух романов еще не говорится.

План дилогии, первая часть которой была бы посвящена юности главного героя и его „воспитанию“ в монастыре, а вторая дальнейшим этапам его жизни в миру, явился возрождением и видоизменением — через несколько лет и в новых условиях — того более раннего замысла романической эпопеи, состоящей из нескольких отдельных романов, который Достоевский вынашивал с 1868-1870-х годов (см.: IX, 501–508).

План романа-дилогии (а тем более — романа из нескольких частей) вызывал необходимость в приурочении первых, начальных этапов биографии героя не непосредственно к „текущей“ современности, а