Том 9. Братья Карамазовы I-III - Федор Михайлович Достоевский

нравственным качествам монахом-наставником, в беседах с которым закладывается фундамент религиозно-нравственного мировоззрения героя (Тихон, позже — Зосима), скитания в „миру“, сложные, завязавшиеся в детские годы отношения с „Хроменькой“ (отдаленный прообраз не только Хромоножки в „Бесах“, но и будущей Лизы Хохлаковой), страстные споры о религии и „атеизме“, потеря религиозной веры и новое ее обретение и т. д. (см. планы „Жития великого грешника“ и „Романа о Князе и Ростовщике“, а также примечания к ним — наст. изд. Т. 10). В „Бесах“ в психологической „триаде“ — Ставрогин, Верховенский и Федька Каторжный — предвосхищена аналогичная триада: Иван Карамазов, „черт“ и Смердяков. В обоих случаях первый из трех названных персонажей — „свободный“ мыслитель, наслаждающийся сознанием своей этической свободы и готовый допустить благоприятное для него по своим последствиям преступление (в первом случае — убийство Хромоножки, во втором — Федора Павловича), если оно совершится без его участия; второй — его сниженный, рассудочный и пошлый „двойник“ с чертами „буржуазности“ и моральной нечистоплотности; третий — реальный физический убийца, исполнитель чужой воли, лишенный совести, а потому спокойно берущий на себя практическое осуществление того, от чего отшатываются теоретики имморализма Ставрогин и Иван.

Существенная веха творческой предыстории одного из центральных эпизодов „Братьев Карамазовых“ — работа над главой III второй части романа „Бесы“ (1871). Здесь в журнальной редакции Ставрогин рассказывал Даше о „бесе“, который его посещает: „Я опять его видел <…> Сначала здесь, в углу, вот тут, у самого шкафа, а потом он сидел все рядом со мной, всю ночь, до и после моего выхода из дому <…> Вчера он был глуп и дерзок. Это тупой семинарист, самодовольство шестидесятых годов, лакейство мысли, лакейство среды, души, развития, с полным убеждением в непобедимости своей красоты… ничего не могло быть гаже. Я злился, что мой собственный бес мог явиться в такой дрянной маске. Никогда еще он так не приходил <…> Я знаю, что это я сам в разных видах, двоюсь и говорю сам с собой. Но все-таки он очень злится; ему ужасно хочется быть самостоятельным бесом и чтоб я в него уверовал в самом деле. Он смеялся вчера и уверял, что атеизм тому не мешает“ (XII, 141). В дефинитивном тексте приведенный рассказ Ставрогина опущен и лишь в заключительной части диалога между героем и Дашей оставлены слова: „О, какой мой демон! Это просто маленький, гаденький, золотушный бесенок с насморком, из неудавшихся“ (наст. изд. Т. 7. С. 278). Здесь намечена конструкция одной из центральных глав „Братьев Карамазовых", главы о „черте“.[37]

В начале осени 1874 г., во время работы над „Подростком“, Достоевский через 12 лет после окончания „Записок из Мертвого дома“ вновь мысленно вернулся к истории Дмитрия Ильинского и занес в свою черновую тетрадь как материал для последующей художественной разработки заметку: „13 сент<ября> 74 <г.> Драма. В Тобольске, лет двадцать назад, вроде истории Иль<ин>ского. Два брата, старый отец, у одного невеста, в которую тайно и завистливо влюблен второй брат. Но она любит старшего. Но старший, молодой прапорщик, кутит и дурит, ссорится с отцом. Отец исчезает <…> Старшего отдают под суд и осуждают на каторгу <…> Брат через 12 лет приезжает его видеть. Сцена, где безмолвно понимают друг друга <…> День рождения младшего. Гости в сборе. Выходит. «Я убил“. Думают, что удар.

Конец: тот возвращается. Этот на пересыльном. Его отсылают. Младший просит старшего быть отцом его детей.

«На правый путь ступил!“ (XVII, 5–6).

Приведенную заметку и дату ее мы имеем право рассматривать как начальные точки предыстории „Карамазовых“. И все же можно говорить и в данном случае лишь о творческой предыстории романа, систематическая работа над которым началась три с половиной года спустя в 1878 г.

Главное существенное отличие плана 1874 г. от окончательного плана „Карамазовых“ в том, что в центре его — психологическая история преступления и этического перерождения двух главных героев — братьев, причем история эта не имеет пока широких выходов в окружающую общественную жизнь и органически не связана с основной народно-национальной эпической темой „Карамазовых“ — темой борьбы и смены поколений, воплощающих прошлое, настоящее и будущее России. Соответственно на этой стадии будущий роман об убитом отце и двух братьях-соперниках мыслится не как роман, а как психологическая „драма“. Главное содержание — различный, но в то же время и сходный путь обоих братьев, старшего — невинного кутилы и младшего — убийцы, через унижение и страдание к нравственному возрождению и обретению в себе нового человека. События романа отнесены к 1850-м годам, т. е. к дореформенному периоду, что соответствует реальным обстоятельствам осуждения Ильинского; точного времени осуждения его (1847) Достоевский мог не знать; а слова „лет двадцать назад“ могли быть подсказаны „Записками из Мертвого дома“, где говорится об осуждении мнимого отцеубийцы на каторгу на двадцать лет. Место преступления — Тобольск, реальная родина Ильинского. Общественный фон не разработан; из существенных персонажей второго ряда в плане упомянуты лишь два непосредственных соучастника драмы обоих главных героев — убитый отец и „невеста“ старшего брата, она же, вероятно, позднее — „жена“ младшего, которая, пользуясь своей прежней властью над осужденным, на коленях через 19 лет, верная долгу, вымаливает у него спасение для нелюбимого мужа. Кроме эпизодов, разыгрывающихся в Тобольске, задумана сцена „в каторге“, непосредственно связанная по содержанию с рассказом об отцеубийце в „Записках“ и насыщенная автобиографическим элементом.

Лишь три с половиной — четыре года спустя драматическая коллизия, общие контуры которой зафиксированы в плане „драмы“ 1874 г. об осужденном мнимом и действительном братьях-отцеубийцах, стала фабульным стержнем, вокруг которого начал кристаллизоваться сюжет «Карамазовых“.

Трансформация задуманной в 1874 г. „драмы“ в роман-эпопею совершилась в результате сращения ее фабулы с многочисленными возникавшими параллельно и позднее замыслами Достоевского 1874–1878 гг.

В первоначальных записках к „Подростку“ (февраль — апрель 1874 г.) будущий роман характеризуется автором как „роман о детях, единственно о детях и о герое-ребенке“. Возникают планы: „Заговор детей составить свою детскую империю. Споры детей о республике и монархии <…> Дети развратники и атеисты“ и т. д. На более поздней стадии работы (август 1874 г.) основная тема „Подростка“ осмысляется как тема отцов и детей. Несколько раньше появляется мысль об „ораве детей“, „советник и руководитель“ которых Федор Федорович — „идиот“ (план этот — прямое развитие ситуаций, мелькавших уже в подготовительных материалах к „Идиоту“, но не реализованных в этом последнем романе). По одному плану из трех героев-братьев задуманного романа „один брат — атеист. Отчаянье. Другой — весь фанатик. Третий — будущее поколение, живая сила, новые люди“. И тут же рядом