Пасмурное утро - Цилия Лачева

— Вот видишь, сама говоришь, что другие звенья забрали всю воду, ведут себя так, словно одни в поле… Много еще надо работать с людьми… Ты говоришь, что трудно работать… А я говорю, что все зависит от нас, все в наших руках…

Радулка ничего такого не говорила и теперь рассеянно слушала председателя — она не пуд, а целых два пуда соли съела вместе со своими людьми, знала их как саму себя. Райдовский горячо доказывал, что все в их, вернее, в ее руках, что если она возглавит первое в их кооперативе звено коммунистического труда, то тем самым поставит перед собой высокую патриотическую цель. Кто-то должен найти брод, повести за собой остальных… Это честь, большая честь! Радулка открыла было рот, но обеспокоенный Райдовский опередил ее:

— Я от тебя сейчас ответа не требую. Соберем собрание, все, обдумаем, взвесим, прикинем… Не допустим, чтобы на тебя одну пали все заботы… Поможем, я и сам не пожалею ни сил, ни времени…

Он встал, отряхнул брюки.

— Спасибо за угощение… До субботы…

И только когда Райдовский уехал, Радулка спохватилась, нахмурила лоб и пошла к грядам, встревоженная, озабоченная. Она шлепала по теплой грязи, тяжело дыша и раздувая нежные ноздри, потом остановилась и стала смотреть на горные хребты, цепью сковавшие долину, со злостью думая о том, что не родился еще человек, способный подчинить ее своей воле. Дом у нее — полная чаша, на свой век добра хватит, да еще и внукам останется, чтобы поминали добрым словом. Не клюнет она на эту дьявольскую удочку, она женщина простая, темная… А чтоб возглавить такое звено, нужны знания и ум, председатель! Зачем ей журавль в небе, когда синица в руках. На свой век хватит, и даже внукам останется…

Радулка вздохнула, замахнулась и вонзила мотыгу в земляную перемычку. Вода приятно защекотала ноги, стаей рыб устремились по течению сухие листья, послышалось гортанное клокотание, будто вода извергалась из горла великана… Те, наверху, наконец насытили свои земли и пустили воду в полную силу.

Спустя несколько дней Радулка сидела в летней кухне и, возбужденная, недовольная, обсуждала решение поставить ее во главе звена, борющегося за звание звена коммунистического труда. Многое говорилось о ней на собрании. И показатели-де у звена самые высокие, и уважают-де ее, и любят. Хвалила и парторганизация. Эта ласковая волна вскружила ей голову, подняла высоко-высоко, и Радулка согласилась. Домой она возвращалась поздно, упоенная всем услышанным. У самого дома звеньевую нагнал бригадир трактористов Кашымов, который тоже взялся возглавить бригаду коммунистического труда.

— Боком нам это выйдет, Радулка, вот увидишь… — сказал он. — Если бы я знал, что такое случится, не ушел бы с завода… И заработок там больше… Захвалили, наобещали с три короба, только что через месяц будет! Дело это большое, его нужно сообща делать, как бы не получилось так, что всяк руки в брюки, и поминай как звали. Вот тогда посмотрим…

— Что смотреть? — с достоинством ответила Радулка. — Я от своих слов не отказываюсь…

Она толкнула калитку и вошла во двор, гордо подняв голову, даже не попрощавшись с бригадиром. В тот день она все утро молотила, потом несколько часов просидела на собрании, потея от напряжения… Но домой она шагала легко — не шла, а летела, сердце колотилось молодо, неистово. Все узнают, кто такая Радулка Правчева и на что она способна! А этот рохля-бригадир, сам не знает, что ему надо. Пусть провалится!.. Доходы, видите ли… Ненасытная утроба, чего только не накупил в городе, и все ему мало… Она вошла в спальню и, не зажигая света, торжествующе, с трудом переводя дыхание, рассказала все мужу: как ее имя не сходило с людских уст, как председатель не мог на нее нахвалиться… Но Костадин — он был диспетчером и распоряжался двадцатью кооперативными машинами — заявил жене, что она провалится, станет со своей босой командой голодранцев всеобщим посмешищем. Радулка вспыхивала быстро, как солома, Костадину пришлось выслушать много горьких, обидных слов. Но наутро, когда солома сгорела, а дым развеялся, Радулка проснулась в летней кухне, дрожа от холода и досады. Она привыкла верить в здравый смысл всего, что говорил муж. Правда, у него были свои недостатки: он был намного старше ее, ревновал, следил за каждым ее шагом, но любил жену и заботился о ней, как о ребенке.

Она подняла голову и посмотрела на мужа.

— Но разве дело отказываться?..

— Не дело. Отказываться еще хуже… — ответил Костадин. — Но это все временно, поверь мне. Женщины в твоем звене отсталые, книг не читают, дома у них дети, заботы… Развалится это дело, как старая рассохшаяся бочка, обручи не выдержат. Ты особенно не надрывайся, работай как работала. А там видно будет.

Радулка выслушала все это, прищурив черные, как у кудесницы, глаза, и дала себе зарок следовать советом Костадина, который многое видел, любит ее и держит под крылом, как наседка.

В тот день они опять молотили. Труха разъедала глаза, в горле пересыхало, губы трескались, как глина на жару. Нудной, утомительной была работа. И только в полдень, умывшись и пообедав, бабы прилегли в тени, стали смотреть в небо — синюю глазурь, которая начинала остывать. Поле наполнилось жужжанием — насекомые чувствовали приближение осени и держались поближе к земле… А земля была твердой, как дубовая кора. Молотилки замолкали — истощенные, черные от горячего маслянистого пота. Обессилевшие бабы едва раскрывали рты, из души переносились в тот блаженный день, когда они принесут домой деньги. А деньги, дай бог, будут немалые. Запрут они их в старые, но еще крепкие ящики комодов, и оттуда их сияние будет обогревать весь дом. Новые банкноты — синие, как небо, и серебряные левы — маленькие луны…

— А со званием что станем делать? — поинтересовалась одна из баб, приподняв большую голову. — Тащим его, как муравьи цельное зерно, а дотащим ли…

— Наобещали, — робко откликнулась другая, с искалеченной, сухой как палка, ногой — она все подставляла ногу солнцу, веря, что то ее исцелит.

Радулка, свернувшись калачиком, прислушивалась к разговору. Бабы оживились, раскудахтались, как курицы. И вправду, наобещали, но еще есть время все обдумать, оценить со всех сторон… Распалили их тогда похвалами, а потом стали ковать, как железо, и гнуть в нужную сторону — вот и получилось…

— Сын у меня пойдет в