Отвлекаясь - Федерика Де Паолис

себе, наступил тот редкий момент, когда ей захотелось держаться поближе к Паоло, как будто она могла позаимствовать у него умение терпеливо переносить их присутствие и стойко выдерживать замедленное течение времени. Встречи с родителями тянулись бесконечно, они напоминали мессу, затяжную головную боль, висящие в воздухе удушливые испарения. Тем не менее Паоло общался с ними почтительно, чтобы жить в согласии с собой, чтобы проявить благодарность за свое беззаботное детство. «Я был счастливым ребенком», – говорил он ей в самом начале их отношений.

– Эй, это ты разлила бензин? – обратилась к Виоле женщина, высунувшись из трейлера. В парке была не она, эта казалась моложе, она стояла на пороге босиком, с опухшим от сна лицом, из-под платья в лоскутном стиле торчала голая нога. Она указывала на Виолу левой рукой.

Все разом к ней обернулись.

– Да, – еле слышно ответила Виола, повернувшись и шагнув к ней. – Простите, я нечаянно…

– Ты мне должна двадцать евро.

Девушка постоянно переминалась с ноги на ногу, словно пританцовывая, волосы все время падали ей на лицо, она сдувала их, и пряди взлетали словно под порывом ветра.

Чезаре встрепенулся и рысцой потрусил к Виоле. Он встал между ней и девушкой, упер руки в бока, приняв наступательную позу, как маленький неаполитанский мастиф, с возрастом не утративший хватку.

– И почему же?

– Потому что она разлила бензин.

– Кто сказал?

– Она сама сказала.

Чезаре этого не слышал, а потому растерянно посмотрел на Виолу и вытащил толстое портмоне с длинным хвостом, похожее на комету. Достал двад-цать евро и протянул цыганке:

– Раз так, то бери.

– Послушай, – обратилась к девушке Виола и, проследив за передачей денег, осторожно подошла поближе и заглянула ей в глаза: – Ты, случайно, не видела сегодня на площадке светленького мальчика? Его зовут Элиа.

– Он твой сын?

– Да.

– Почему ты спрашиваешь?

– Тебе-то какое дело? Отвечай, и все, – накинулся на нее Чезаре.

– Дай мне еще двадцать евро, тогда скажу.

Виола не сводя глаз смотрела на портмоне, свекор это заметил, но не знал, как следует понимать этот взгляд.

– Дам, если тебе есть что сказать, – заявил он. – Скажешь «нет», значит, забыли.

– Тогда давай.

Девушка перебросила на правую сторону свои длинные негустые волосы, они повисли, как шнур, доставая до поясницы. Казалось, по ее пышному телу сползала лиана.

Паоло с матерью присоединились к ним, остановившись чуть позади, переговорщиком выступал Чезаре. Он неспешно вытянул из портмоне вторую двадцатку, пошуршал ею, помахал, зажав между указательным и средним пальцами, и не успел он сам протянуть банкноту девушке, как она молниеносно сцапала ее.

– Ну так что? – не отставала Виола. – Ты его видела?

– Блондинчика, примерно лет двух, да?

Она спрятала деньги в поясную сумку из коричневой замши и вытащила оттуда помятую сигарету, зажала ее во рту – слева у нее не хватало нескольких зубов – и принялась яростно чиркать спичкой о коробок. На шестой раз у нее получилось. Когда спичка загорелась, она медленно поднесла ее к сигарете, а потом прицельным броском отправила прямиком в лужу бензина. Пламя вспыхнуло мгновенно. Язык пламени взметнулся с асфальта вверх: бензин горел, распространяя адский жар. Это продолжалось всего несколько секунд, огонь не пошел дальше, зато горел ровно и сильно. Глаза Чезаре наполнились желто-красно-оранжевым сиянием, и он проворно спрятался за Виолу.

– Черт! – вскричал старик, увидев, что цыганка скрылась за дверью. – Черт-черт-черт! – продолжал вопить он, пока они вчетвером смотрели на маленький, но эффектный пожар, который быстро закончился. – Она развела меня, как идиота!

Когда они отошли от трейлера, Чезаре на минуту застыл в задумчивости, топнул по асфальту маленькой, деформированной от диабета ногой, словно желая наказать землю, и произнес:

– Не могу поверить!

Оторопевшая Виола тем временем думала, что пожар мог перекинуться на соседний трейлер, она была в ужасе.

– Папа, давай…

– Папа уже дал, да еще как! Надо ж так облажаться!

Они побрели назад, к парку, вместе с Чезаре, ругавшимся не переставая, и Ренатой, которая даже не пыталась ни утихомирить его, ни вразумить. Она держалась на безопасном расстоянии от него, и было понятно, что не следует ему противоречить, лучше пусть сам успокоится, как тот маленький пожар, что быстро потух у них на глазах.

– Я совсем не помню, какого цвета худи было сегодня на Элиа, – шепнула Виола на ухо мужу. – А ты?

– Какое еще худи?

– То, которое я надела на него сегодня.

– Не знаю, Виола, я ушел до того, как ты его одела.

– Правда?

– Да.

– Ты не одолжишь мне на минутку телефон?

Паоло достал из кармана телефон, она, по его примеру, отошла от него на несколько шагов. Увидела на экране уведомления о десяти пропущенных вызовах и семи сообщениях в WhatsApp от Сары Пьянджаморе, трех – от Марганти, двух – от Симоне, одного эсэмэс от Гримальди. Она хотела проверить, не оставил ли ей кто-нибудь сообщение на ее страничке. Не исключено, что кто-то находился в том районе, узнал Элиа и таким образом сумел сообщить ей об этом. Она обменялась номерами телефонов с несколькими матерями. Одна из них жила на той же улице, что и Виола. Она немного помучилась, чтобы зайти на свою страничку, у Паоло не было аккаунта в соцсетях. Он не регистрировался в социальных сетях, был их принципиальным противником, никогда не просматривал ни картинки, ни комментарии, заведомо решив, что этот мир ему не интересен. Он взял с Виолы обещание, что та не будет выкладывать фотографии Элиа, потому что, утверждал он, выставлять на всеобщее обозрение изображения собственного сына – значит сообщать о его местонахождении, загонять в социальные рамки, лишать свободы, а кроме того, делать его объектом глупых лайков, о которых сам он не просил. «Дети служат наградой для страдающих нарциссизмом убогих неудачников». Паоло откуда-то взял это высказывание и повторял его раз за разом, Виола ему не возражала и в глубине души чувствовала, что он прав, но не могла удержаться и выкладывала фотографии Элиа.

До несчастного случая у нее было довольно много подписчиков, она публиковала длинные посты, писала о книгах, иногда иронично, иногда углубляясь в размышления, и постоянно отвечала на вопрос: «Что ты об этом думаешь?» У нее появилась небольшая группа преданных фолловеров, и, размещая очередной пост, она испытывала ощущение внутреннего подъема, могла набрать пятьдесят, а то и сотню лайков. Когда она делала удачный снимок, то вывешивала его, преодолевая себя, однако в итоге маленькие сердечки за красивую сияющую улыбку возбуждали ее, у нее повышалась самооценка, она получала дозу дофамина, вызывавшего легкое опьянение, и ее день наполнялся лучами света. Но после того, как с ней случилась беда, ей так и не удалось