Час возвращения - Андрей Дмитриевич Блинов

Подошел к хозяину, поздоровался, извинился за вторжение, представился. Подал руку Кошкарю.

— Ко мне вопросы будут? — спросил Илья Митрофанович.

— Не предполагаю. Мы, если позволите, побеседуем тут.

Хозяин разрешил.

— Попрощаться зайду, — пообещал Прохоров.

— Буду рад. — Илья Митрофанович красиво, приступая на носки, поднялся по ступеням и исчез за дверью.

Капитан и Кошкарь сели на скамейки к темному дубовому столу — друг против друга. Помолчали. Кошкарь казался спокойным — чего волноваться из-за вчерашнего пустяка? Но если Прохоров заберет его отсюда под конвоем в больницу, какой позор ему перед Ильей Митрофановичем! Не покажешь больше глаз… И он начал первый:

— Не удержались, капитан. Я же говорил, как надоем сам себе, так и явлюсь в пансионат доктора Смагиной.

— Я не с этим, Федор.

— А с чем? Или насчет «кафе»? Так мы тогда тотчас смылись. Допили в другом месте.

— Хочу вот о чем. Понимаешь, веду дело о пропаже совхозных лошадей. Как и куда они могли деться?

— Плохой вы психолог, капитан. Коней я не ворую. Люблю их с детства. Но коль пришли ко мне с этим по-честному, то давайте прикинем. Не находите вы следа потому, что из совхоза доклад запаздывает. Порядочки там какие? Уведи корову, тотчас спохватятся: молочко-то каждый день из нее выжимают. А лошадь? Когда о ней еще спохватятся! Где укрывают? А о мертвых деревнях знаете? Там еще скотные дворы не порушены. А деревеньки-то кругом лесом заросли. Ни дорог, ни тропинок. Докумекали?

— Докумекал. Обшарили, что можно.

— А что нельзя? Там и ищите. За болотами да за дебрями.

«Что-то он молчит, что видел лошадок в лесу. Что за лошади?» — подумал Прохоров.

— Откуда у вас такая картина? Уж очень ясная.

— А почему ясная? Сам бы так делал. Не знаю, как у них там, кто ворует, а вот кажется просто. А может, куда хуже, ведь у воров тоже забота.

— Да-да! Умно получается у вас, Федор…

— Считайте как хотите. Может, из-за ума я и отошел от общей жизни. — Он помолчал, задумался. — А жизнь хорошо начал. Мастерить по дереву отец приучил. Он же проводил в строительный техникум. В войну я саперил. Переправы — это мое было дело. Соберешь-сколотишь, а немец как вдарит — все в щепки. И опять заново. А вернулся — Энергоград строил. Немало там хорошего поделал. Бригада у меня плотницкая была, это, скажу, серьезно. Разные люди, надо каждому уноровить, дать прожиток. Ты ему накинешь, а он тебе бутылку. Так вот и пошло. Ну, еще левая работушка по деревням да дачным поселкам. Не утомил я вас, товарищ Прохоров?

— Что там, рассказывайте, если охота.

— Охота! Вы ведь как на нас глядите? Враждебно: отбросы, мол… А я в люди все хотел выйти. Глядел, как иные живут: квартира в городе, дача у реки. Пластаешься у какого на даче, мысль покоя не дает: «А я что — хуже, обсевок в поле?»

— Такой дом пропил… Чем тебе не дача?

— Да, верно. До сей поры от него оторваться не могу.

— Дальше-то как, Звонарев? Все под гору? Видите, что ждет вас?

— Вижу. Затемнение не проходит. Отгоняю, а оно опять. Дерганый сделался. И руки, вот…

Он вытянул руки: пальцы дрожали.

— Да, скоро работать не сможете. Совсем!

— Подержусь еще.

— Какая стать — по частникам?

— Есть, есть стать. Тут работу в живом виде смотрят, И платят: ты — им, они — тебе. Что заработал.

— А пить-то, пить зачем?

— Теперь я это не знаю, Арсений Петрович. Не знаю, но собой овладеть нету силы.

«Вот сейчас я спрошу, каких лошадей он в лесу видел», — подумал Прохоров. Но Кошкарь не дал ему открыть рта, продолжал:

— Накатывает такое, Арсений Петрович: сам себе немил, унижен, обманут, никому не нужен. «Нет выхода», — в Московском метро надпись такую вешают. Как прочитаешь, мороз по коже. И пойдешь искать, с кем бы да что… И найдешь, и все как рукой… И размечтаешься. И думаешь: что же такое, почему никто не видит, на что я способен?.. Дали бы мне большую контору. Люблю руководить людьми.

Прохоров, сдерживая улыбку, проговорил:

— Эх вы, Санчо Панса! Зачем людей мучить? Занимайтесь своим делом. Дом-то весь как игрушка. Ум у вас сохранился рассудительный. Когда трезвый…

— Нет, сейчас я угнетен. Самое паршивое что? Когда перед работой выпить хочется. Мужик он, Илья Митрофанович, добрый. Как что сделаю для него и ежели еще понравится, покормит хорошо, не побрезгует со мной выпить и заплатит уместно. Уважительный человек! — Кошкарь вдруг загрустил, опустил глаза. — Баню я ему реставрирую. Сауну как есть сотворю. Что тут хитрого? Но вот камин не доверяет. Моей вере поджилки режет напрочь. Сомневается насчет камина. Думает, перебью врубелевские изразцы. Я нашел ему печурку на колесах — вся в изразцах. Плитки снять и камин облицевать. Не верит — побью. Наперед работы не дает ни глотка. А я не могу, чтобы не глотнуть. Вот в чем противоречие. А глотнул бы и сделал.

— Возьмите и осильте себя.

— Легко сказать. Что с нами поделаешь?

— Сказать, что бы я с вами сделал? Я загреб бы вас всех — и на остров. Строили бы завод, мастерские, жилье. Работали бы и жили своей республикой. Зачем тогда вам контора? Сами бы управляли и кормили себя. Тут уж не на кого надеяться.

— А отпуск будет? — практично спросил Кошкарь. Видно, проект Прохорова ему понравился.

— Для семейных. А вам он зачем?

— А что, я согласен, — неожиданно бодро отозвался Кошкарь. — Я понял, жизнь не оставит мне ничего. А я — человек…

— Интересно, интересно, — услышали они голос хозяина. До него дошел курьезный разговор собеседников. — Товарищ капитан, заходите. У меня тоже кое-какие мыслишки есть.

— Спасибо. Вот только закончим, — ответил Прохоров и тотчас с вопросом к Кошкарю насчет лошадей, которых тот встречал в лесу. Когда? Сколько? Кто был с ними? И, увидев, как Кошкарь смешался, растерялся даже, Прохоров вмиг подумал, что у него вот, у Кошкаря, разгадка всей конокрадской истории. Стоит только добиться, чтобы он рассказал все.

— Коней украли? И хороших? — заинтересовался хозяин, но капитан попросил дать им возможность закончить беседу. Тот извинился и ушел. А Кошкарь наморщил лоб, и взгляд его, устремленный куда-то в сад, остановился на крайней кривой яблоне, будто он увидел на ней что-то необычное. А яблоня была