Фома Гордеев - Максим Горький

— Что, ничего не чувствуешь? Она знала, о чем он спрашивал,но неизменно отвечала:

— Как мне не чувствовать? Кулаки-то у тебя — вона какие, какгири...

— Я про чрево спрашиваю, дура...

— От такого бою разве можно понести?

— Не от бою ты не родишь, а оттого, что жрешь много. Набьешьсебе брюхо всякой пищей — ребенку и негде зародиться.

— Будто я не родила тебе?..

— Девок-то! — укоризненно говорил Игнат. — Мне сына надо!Понимаешь ты? Сына, наследника! Кому я после смерти капитал сдам? Кто грех мойзамолит? В монастырь, что ль, всё отдать? Дадено им, — будет уж! Тебе оставить?Молельщица ты, — ты, и во храме стоя, о кулебяках думаешь. А Помру я — опятьзамуж выйдешь, попадут тогда мои деньги какому-нибудь дураку, — али я для этогоработаю? Эх ты...

И его охватывала злобная тоска, он чувствовал, что жизнь его— бесцельна, если не будет у него сына, который продолжал бы ее.

За девять лет супружества жена родила ему четырех дочерей,но все они умерли. С трепетом ожидая рождения, Игнат мало горевал об их смерти— они были не нужны ему. Жену он бил уже на второй год свадьбы, бил сначала подпьяную руку и без злобы, а просто по пословице: «Люби жену — как душу, тряси ее— как грушу»; но после каждых родов у него, обманутого в ожиданиях, разгораласьненависть к жене и он уже бил ее с наслаждением, за то, что она не родит емусына.

Однажды, находясь по делам в Самарской губернии, он получилиз дома от родных депешу, извещавшую его о смерти жены. Он перекрестился,подумал и написал куму Маякину:

«Хороните без меня, наблюдай за имуществом...»

Потом он пошел в церковь служить панихиду и, помолившись оупокоении души новопреставленной Акилины, решил поскорее жениться.

В то время ему было сорок три года; высокий, широкоплечий,он говорил густым басом, как протодьякон; большие глаза его смотрели из-подтемных бровей смело и умно; в загорелом лице, обросшем густой черной бородой, иво всей его мощной фигуре было много русской, здоровой и грубой красоты; от егоплавных движений и неторопливой походки веяло сознанием силы. Женщинам оннравился и не избегал их.

Не прошло полугода со дня смерти жены, как он уже посваталсяк дочери знакомого ему по делам уральского казака-старообрядца. Отец невесты,несмотря на то, что Игнат был и на Урале известен как «шалый» человек, выдал занего дочь. Ее звали Наталья. Высокая, стройная, с огромными голубыми глазами идлинной темно-русой косой, она была достойной парой красавцу Игнату; а онгордился своей женой и любил ее любовью здорового самца, но вскоре Началзадумчиво и зорко присматриваться к ней.

Улыбка редко являлась на овальном, строго правильном лицеего жены, всегда она думала о чем-то, и в голубых ее глазах, холодно спокойных,порой сверкало что-то темное, нелюдимое. В свободное от занятии по хозяйствувремя она садилась у окна самой большой комнаты в доме и неподвижно, молчасидела тут по два, по три часа. Лицо ее обращено на улицу, но взгляд был такбезучастен ко всему, что жило и двигалось за окном, и в то же время был таксосредоточенно глубок, как будто она смотрела внутрь себя. И походка у нее быластранная — Наталья двигалась по просторным комнатам дома медленно и осторожно,как будто что-то невидимое стесняло свободу ее движений. Дом был обставлен стяжелой, грубо хвастливой роскошью, всё в нем блестело и кричало о богатствехозяина, но казачка ходила мимо дорогих мебелей и горок, наполненных серебром,боком, пугливо, точно боялась, что эти вещи схватят ее и задавят. Шумная жизньбольшого торгового города не интересовала эту женщину, и когда она выезжала смужем кататься, — глаза ее смотрели в спину кучера. Если муж звал ее в гости —она шла, но и там вела себя так же тихо, как дома; если к ней приходили гости,она усердно поила и кормила их, не обнаруживая интереса к тому, о чем говорилиони, и никого из них не предпочитая. Лишь Маякин, умница и балагур, поройвызывал на лице ее улыбку, неясную, как тень. Он говорил про нее:

— Дерево — не баба! Однако жизнь — как костер неугасимый,вспыхнет и эта молоканка, дай срок! Тогда увидим, какими она цветамирасцветет...

— Эй, кулугурка! — шутливо говорил Игнат жене. — Чтозадумалась? Или по своей станице скучаешь? Живи веселей!

Она молчала, спокойно поглядывая на него.

— Больно уж ты часто по церквам ходишь... Погодила бы!успеешь еще грехи-то замолить, — сперва нагреши. Знаешь: не согрешишь — непокаешься, не покаешься — не спасешься... Ты вот греши, пока молода. Поедемкататься?

— Не хочется...

Он подсаживался к ней, обнимал ее, холодную, скупоотвечавшую на его ласки, и, заглядывая в ее глаза, говорил:

— Наталья! Чего ты такая нерадостная? Скучно, что ли, сомной, а?

— Нет, — кратко отвечала она.

— Так что же — к своим, что ли, хочется?

— Да, — нет... так это...

— О чем ты думаешь?

— Я не думаю...

— А что же?

— Так...

Однажды он добился от нее более многосложного ответа.

— В сердце у меня — смутное что-то. И в глазах... И всёкажется мне, что это — не настоящее...

Она повела вокруг себя рукой, на стены, мебель, на всё.Игнат не подумал над ее словами и, смеясь, сказал ей:

— Это ты напрасно! Тут всё самое настоящее... вещь всёдорогая, прочная... Но — захочешь — все сожгу, распродам, раздарю и — новоезаведу! Ну, желаешь?

— На что? — спокойно сказала она. Его удивляло, как это она,такая молодая, здоровая, живет — точно спит, ничего не хочет, никуда, кромецерквей, не ходит, людей дичится. И он утешал ее:

— Вот погоди — родишь ты мне сына, — совсем другая жизнь утебя пойдет. Это ты оттого печалишься, что заботы у тебя мало, он тебе дастзаботу... Родишь ведь сына, а?

— Как бог даст, — отвечала она, опуская голову. Потом еенастроение стало раздражать его.

— Ну, молоканка, что нос повесила? Ходит — ровно по стеклу,смотрит — будто душу чью-то загубила! Баба ты такая ядреная, а вкуса у тебя нетни к чему, дуреха!

Раз, придя домой выпивши, он начал приставать к ней сласками, а она уклонялась от них. Тогда он рассердился и крикнул:

— Наталья! Не дури, смотри.

Она обернулась лицом к нему и спокойно спросила:

— А то что будет?

Игнат освирепел от этих слов и ее безбоязненного взгляда.

— Что? — рявкнул он, наступая на нее.

— Прибить, что ли, хочешь? — не двигаясь с места и неморгнув глазом, спрашивала она.

Игнат привык, чтоб пред гневом его трепетали, и ему былодико и обидно видеть ее спокойствие.