Чикита - Антонио Орландо Родригес

Во-вторых, как всякий порядочный Стрелец с асцендентом в Козероге, она была жутко упрямая. Знает, что не права — а ни за что не сдастся. Чтобы она сказала: «Я ошиблась»? И думать забудьте! Еще и властная. Если когда и вела себя тише воды — хотя сомневаюсь, — то не на моей памяти. Чикита, с которой я познакомился, была не подарок, отличалась высокомерием и любила командовать. Когда ей перечили, рвала и метала. Может, в глубине души она страдала из-за своей внешности, но при мне ничем себя не выдавала.

В-третьих, таких распутниц свет не видывал. Судя по личику на фотографиях, она была тише воды, ниже травы, а на деле кокетничала напропалую и вечно норовила всех кругом соблазнить, взять в полон своими чарами. Просто удовольствие от этого получала. Тебе, верно, трудно представить, но было в ней этакое нечто, от чего мужики с ума сходили. Да и некоторые бабы тоже. Я вдоволь наслушался рассказов о ее похождениях и теперь знаю, что в мире куда больше извращенцев, чем принято считать.

В 1930 году мне исполнилось двадцать три, и я мог печатать на машинке пятьдесят слов в минуту. Я был худой и довольно симпатичный, да и, не поверишь, с пышной шевелюрой. Два года назад я приехал в Тампу работать на дядюшку, который там поселился еще до моего рождения. Мама написала ему, что мы в Матансасе совсем загибаемся с голодухи, и рассказала про меня: я, мол, юноша с устремлениями, научился управляться с пишущей машинкой и имею склонность к сочинению виршей. Письмо, надо думать, вышло трогательное, потому что дядюшка оплатил мне билет, и я отправился помогать ему в бизнесе — был у него пансион неподалеку от табачных фабрик в Ибор-Сити.

Днями напролет я жарил рыбу, но, стоило дядюшке отвернуться, все бросал и принимался писать стихи и читать. У меня набралась целая тетрадка стихов. Отвратительных, помнится, хотя пара сонетов, может, была не так уж плоха. Со мной работал один негр с Багам, рыбу чистил как зверь. Мы целыми днями куковали в кухне и развлекались тем, что я учил его испанскому, а он меня — английскому. Каждый раз, как он пробовал ответить клиентам — а клиенты все как один были кубинцы, — я думал: «Если у меня такой же английский, как у него испанский, мне крышка».

В один прекрасный день я сжег рыбу, пока размышлял над рифмой, и дядюшка со скандалом вышиб меня с работы. Я возрадовался. Не для того я оставил мать одну в Матансасе, чтобы тухнуть в какой-то кафешке. Надо чего-то добиваться. Идти к процветанию. А так у меня даже подружки нет из-за рыбного духа.

Попробовал работать крутильщиком, но сигары у меня выходили горбатые, и на второй день меня уволили. Я бы с удовольствием стал чтецом на фабрике, читал бы работникам вслух «Преступление и наказание» или «Отверженных», а мне бы за это платили, но куда там, такая работа на улице не валяется. Тогда кто-то нашептал мне, что в Бруклине какие-то выходцы из Матансаса печатают газету на испанском, и я, как полный кретин, ринулся туда, полагая, что за способности к машинописи меня возьмут.

На месте я узнал, что газета закрылась год назад, а найти работу в Нью-Йорке труднее, чем сорвать куш в лотерею. Пока я жарил рыбу, экономика Штатов совсем загнулась, а я ни сном ни духом.

В одном пансионе я снял комнату с двумя итальянцами. Как же они храпели, сволочи! Днем мы бродили туда-сюда с прорвой других безработных и хлебали бесплатный суп, который раздавали на улице. Потом эти времена назвали Великой депрессией, но в начале они никак не назывались. Когда сбережения иссякли, я переехал на скамейку в парк. Итальянцы вскоре ко мне присоединились.

Чтобы было не так зябко, мы мяли газеты и оборачивались ими под одеждой. Однажды ночью итальянцы задумали стянуть мою стихотворную тетрадь, чтобы вырвать страницы и ими греться. Пришлось отбиваться — на том наша дружба и закончилась. Осень шла к концу, в любую минуту могли наступить холода. И где мне тогда было ночевать? До сих пор получалось выживать, не воруя, но, если бы дела так шли и дальше, — пришлось бы. И тут, словно Господь Бог решил напомнить, что Он есть, случилось нечто неожиданное. Я обшаривал урну в поисках газет и — к чему скрывать? — какого-никакого пропитания и наткнулся на следующее объявление:

Typist Needed — Spanish and English

Требуется стенографист — испанский и английский

«Да ведь это же я», — сказал я себе, приободрившись, и вот так Чикита, которая в ту пору разменяла седьмой десяток и жила в Фар-Рокавей, вошла в мою жизнь.

Я чуть не рехнулся, пока искал это курортное местечко на острове Лонг-Айленд, и весь его прочесал, прежде чем наткнуться на нужный адрес на Эмпайр-авеню. За забором стоял двухэтажный дом, кирпичное бунгало с деревянными панелями, огромной входной дверью, множеством окон и каминной трубой.

Очень черная, задастая и угрюмая негритянка отперла и прервала мои объяснения на английском: «Со мной можете по-кубински». И брезгливо оглядела меня с головы до ног. Я тщательно умылся и причесался, но белье на мне было несвежее, даже, боюсь, вонючее.

— Спрошу, сможет ли сеньора вас принять. — И она захлопнула дверь у меня перед носом. Но вскоре вернулась и молча меня впустила.

Я — извиняюсь — чуть на задницу не упал, как увидел хозяйку дома. Никогда бы не подумал, что бывают женщины такого размерчика. То ли от нервов, то ли с голодухи я, кажется, начал терять сознание, зашатался и поспешил добраться до дивана.

— Налей ему стакан воды, Рустика, — сказала Чикита, но та принесла кофе с молоком и хлеба с маслом — заметила, что у меня живот к спине прилип.

Чикита спросила про рекомендательные письма. Писем у меня не было, но я кстати ввернул пару слов про свое увлечение литературой и дар к стихосложению.

Когда я упомянул, что родом из Матансаса, хозяйка со служанкой переглянулись, и я спросил, бывали ли они там. «Случалось», — бросила Чикита, не вдаваясь в подробности, и продолжала: она хочет написать книгу. По утрам руки распухают от артрита, и со стенографистом дело пойдет бойчее. Нанятый на эту должность будет жить здесь: кров, стол и даже стирка и глажка белья входят в плату за услуги.

— Если вам это интересно, можем устроить испытания сейчас же, — сказала Чикита.

Меня усадили за