Собачье сердце - Михаил Булгаков

Господин уверенно пересёк в столбе метелиулицу и двинулся в подворотню. Да, да, у этого всё видно. Этот тухлой солонинылопать не станет, а если где-нибудь ему её и подадут, поднимет такой скандал, вгазеты напишет: меня, Филиппа Филипповича, обкормили.

Вот он всё ближе и ближе. Этот ест обильно ине ворует, этот не станет пинать ногой, но и сам никого не боится, а не боитсяпотому, что вечно сыт. Он умственного труда господин, с французскойостроконечной бородкой и усами седыми, пушистыми и лихими, как у французскихрыцарей, но запах по метели от него летит скверный, больницей. И сигарой.

Какого же лешего, спрашивается, носило его вкооператив Центрохоза?

Вот он рядом… Чего ждёт? У-у-у-у… Что он могпокупать в дрянном магазинишке, разве ему мало охотного ряда? Что такое?Колбасу. Господин, если бы вы видели, из чего эту колбасу делают, вы бы близконе подошли к магазину. Отдайте её мне.

Пёс собрал остаток сил и в безумии пополз изподворотни на тротуар.

Вьюга захлопала из ружья над головой, взметнулагромадные буквы полотняного плаката «Возможно ли омоложение?».

Натурально, возможно. Запах омолодил меня,поднял с брюха, жгучими волнами стеснил двое суток пустующий желудок, запах,победивший больницу, райский запах рубленой кобылы с чесноком и перцем.Чувствую, знаю – в правом кармане шубы у него колбаса. Он надо мной. О, мойвластитель! Глянь на меня. Я умираю. Рабская наша душа, подлая доля!

Пёс пополз, как змея, на брюхе, обливаясьслезами. Обратите внимание на поварскую работу. Но ведь вы ни за что не дадите.Ох, знаю я очень хорошо богатых людей! А в сущности – зачем она вам? Для чеговам гнилая лошадь? Нигде, кроме такой отравы не получите, как в Моссельпроме. Авы сегодня завтракали, вы, величина мирового значения, благодаря мужским половымжелезам. У-у-у-у… Что же это делается на белом свете? Видно, помирать-то ещёрано, а отчаяние – и подлинно грех. Руки ему лизать, больше ничего не остаётся.

Загадочный господин наклонился к псу, сверкнулзолотыми ободками глаз и вытащил из правого кармана белый продолговатыйсвёрток. Не снимая коричневых перчаток, размотал бумагу, которой тотчас жеовладела метель, и отломил кусок колбасы, называемой «особая краковская». И псуэтот кусок.

О, бескорыстная личность! У-у-у!

– Фить-фить, – посвистал господин и добавилстрогим голосом:

– Бери!

Шарик, Шарик!

Опять Шарик. Окрестили. Да называйте какхотите. За такой исключительный ваш поступок.

Пёс мгновенно оборвал кожуру, с всхлипываниемвгрызся в краковскую и сожрал её в два счёта. При этом подавился колбасой иснегом до слёз, потому что от жадности едва не заглотал верёвочку. Ещё, ещёлижу вам руку.

Целую штаны, мой благодетель!

– Будет пока что… – господин говорил такотрывисто, точно командовал. Он наклонился к Шарику, пытливо глянул ему в глазаи неожиданно провёл рукой в перчатке интимно и ласково по Шарикову животу.

– А-га, – многозначительно молвил он, –ошейника нету, ну вот и прекрасно, тебя-то мне и надо. Ступай за мной. – Онпощёлкал пальцами. – Фить-фить!

За вами идти? Да на край света. Пинайте менявашими фетровыми ботиками, я слова не вымолвлю.

По всей Пречистенке сняли фонари. Бок болелнестерпимо, но Шарик временами забывал о нём, поглощённый одной мыслью – как быне утерять в сутолоке чудесного видения в шубе и чем-нибудь выразить ему любовьи преданность. И раз семь на протяжении Пречистенки до Обухова переулка он еёвыразил. Поцеловал в ботик у Мёртвого переулка, расчищая дорогу, диким воем такнапугал какую-то даму, что она села на тумбу, раза два подвыл, чтобы поддержатьжалость к себе.

Какой-то сволочной, под сибирского деланныйкот-бродяга вынырнул из-за водосточной трубы и, несмотря на вьюгу, учуялкраковскую. Шарик света не взвидел при мысли, что богатый чудак, подбирающийраненых псов в подворотне, чего доброго и этого вора прихватит с собой, ипридётся делиться моссельпромовским изделием. Поэтому на кота он так лязгнулзубами, что тот с шипением, похожим на шипение дырявого шланга, забрался потрубе до второго этажа. – Ф-р-р-р… га…у! Вон! Не напасёшься моссельпрома навсякую рвань, шляющуюся по Пречистенке.

Господин оценил преданность и у самой пожарнойкоманды, у окна, из которого слышалось приятное ворчание валторны, наградил псавторым куском поменьше, золотников на пять.

Эх, чудак. Подманивает меня. Не беспокойтесь!Я и сам никуда не уйду.

За вами буду двигаться куда ни прикажете.

– Фить-фить-фить! Сюда!

В Обухов? Сделайте одолжение. Очень хорошоизвестен нам этот переулок.

Фить-фить! Сюда? С удово… Э, нет, позвольте.Нет. Тут швейцар. А уж хуже этого ничего на свете нет. Во много раз опаснеедворника. Совершенно ненавистная порода. Гаже котов. Живодёр в позументе.

– Да не бойся ты, иди.

– Здравия желаю, Филипп Филиппович.

– Здравствуй, Фёдор.

Вот это – личность. Боже мой, на кого же тынанесла меня, собачья моя доля! Что это за такое лицо, которое может псов сулицы мимо швейцаров вводить в дом жилищного товарищества? Посмотрите, этотподлец – ни звука, ни движения! Правда, в глазах у него пасмурно, но, в общем,он равнодушен под околышем с золотыми галунами. Словно так и полагается.Уважает, господа, до чего уважает! Ну-с, а я с ним и за ним. Что, тронул?Выкуси.

Вот бы тяпнуть за пролетарскую мозолистуюногу. За все издевательства вашего брата. Щёткой сколько раз морду уродовалмне, а?

– Иди, иди.

Понимаем, понимаем, не извольте беспокоится.Куда вы, туда и мы. Вы только дорожку указывайте, а я уж не отстану, несмотряна отчаянный мой бок.

С лестницы вниз:

– Писем мне, Фёдор, не было?

Снизу на лестницу почтительно:

– Никак нет, Филипп Филиппович (интимновполголоса вдогонку), – а в третью квартиру жилтоварищей вселили.

Важный пёсий благотворитель круто обернулся наступеньке и, перегнувшись через перила, в ужасе спросил:

– Ну-у?

Глаза его округлились и усы встали дыбом.

Швейцар снизу задрал голову, приладил ладошкук губам и подтвердил:

– Точно так, целых четыре штуки.