42-я параллель - Джон Дос Пассос

– А Дядя Тим думал, что начнется в Германии.

– Начиналось бы прямо у нас, в Америке. Мы уже многого добились… Нам остается только стряхнуть тузов.

– Дядя Тим говорил, что нам в Америке слишком хорошо живется… что мы не знаем по-настоящему ни угнетения, ни нужды. Он был раньше фением у себя в Ирландии до переезда сюда. Вот почему и меня назвали Фениан… Отцу это не больно нравилось. Он был у меня не очень-то ярый.

– Маркса читал?

– Нет… а хотелось бы.

– Я тоже не читал, а вот «Взгляд в прошлое» Беллами прочел, после этого я и стал социалистом.

– А ну-ка, расскажи, я только было начал читать его перед уходом из дому.

– А это об одном парнишке, который уснул и проснулся в 2000 году, – и социальная революция уже произошла, и все вокруг уже по-социалистически: нет ни тюрем, ни бедности, и никто сам на себя не работает, и никто не может изловчиться и стать богатым купонщиком или фабрикантом, а рабочему классу очень хорошо живется.

– Вот я так и думал… ведь это рабочие все делают, им и должно все принадлежать, а не этим бездельникам.

– Только б разделаться с капиталистической системой, и с трестами, и с махинациями Уолл-стрита – все бы так и было.

– Ну?

– Конечно, надо только, чтобы, объявили всеобщую стачку и рабочие отказались работать на хозяйчиков… Право слово, если бы только все поняли, как это чертовски легко. Но большие тузы держат в руках все газеты и не допускают рабочих к знанию.

– Я знаком с печатным делом, здорово работаю на линотипе… Черт возьми, может быть, когда-нибудь пригодится.

Мак встал. Его так и подмывало. Облака прикрыли солнце, но внизу, вдоль железнодорожного пути, тощий перелесок весь искрился на солнце золотисто-зеленым блеском молодой березовой листвы. Кровь в нем словно огнем охватило. Он стоял, расставив ноги, и смотрел вдоль железнодорожного пути. Далеко, на повороте, показалась дрезина с путевой командой – крошечное пятно коричневого с темно-синим. Он смотрел, как оно приближалось. Красное пятнышко флага мелькало на передке дрезины; оно увеличивалось, ныряя в полосы тени, вырастая и резче выделяясь в пятнах солнечного света.

– Слушай, Мак, если мы думаем тут грузиться, так сейчас нам не надо им глаза мозолить: на этом участке полно дорожных сыщиков.

– Ладно.

Они отошли шагов на полтораста в сторону от дороги, в рощу молодых сосен и березняка. У большого замшелого пня Мак остановился помочиться. Светло-желтая струйка, блеснув на солнце, сразу впитывалась в пористую массу прелого листа и гнилушек. Он был счастлив. Он пхнул пень ногою. Пень был гнилой. Нога прошла насквозь, и легкая пыль, как дым, поднялась от пня и стала оседать на ближайшую осиновую поросль.

Айк уселся на поваленный ствол и ковырял в зубах березовой щепкой.

– Слушай, Мак, ты был на побережье?

– Нет.

– А хочешь?

– Само собой.

– Ну, так двинем оба в Дулут… Я там побуду малость, повидаю старуху – понимаешь, три месяца не видались. Потом мы захватим уборку пшеницы, подработаем, а к осени доберемся до Фриско и Сиэтла. Мне говорили, что там, в Сиэтле, хорошие вечерние школы. Я, понимаешь, хочу поучиться. А то ни хрена не знаю.

– Идет.

– А ты в товарный на ходу скакал, на крыше багажных ездил?

– Да нет, ни разу.

– Ну ничего. Ты только смотри на меня и делай то же. Сойдет.

Со стороны полотна послышался гудок паровоза.

– Это проходит поворотом номер третий… Мы его накроем как раз при выходе со станции. И он нас сегодня же доставит в Макино-Сити.

К вечеру того же дня, продрогшие и окоченевшие, они в поисках приюта забрели под навес пароходной пристани в Макино-Сити. Все пряталось за надвигавшимся с озера туманом, пронизанным дождевыми струями. По дороге они купили десятицентовую пачку папирос, и в кармане у них осталось всего девяносто центов. В то время как они обсуждали, сколько им можно потратить на ужин, из конторы вышел пароходный агент – худощавый человек в кожане, с зеленым козырьком над глазами.

– Что, ребята, работы ищете? – спросил он. – Здесь повар из гостиницы, что на острове, искал двух старателей: золото в лохани промывать. Должно быть, биржа не дослала им рабочих рук, а они завтра открывают лавочку.

– А почем платят? – спросил Айк.

– Ну, не думаю, чтобы много, но еда там хорошая.

– Ну как, махнем, Мак? Накопим на дорогу, а потом франтами прикатим в Дулут на пароходе.

И в ту же ночь они на катере отправились на остров Макинак. Там была смертельная скука. На острове стояло множество балаганов с вывесками: «Чертов котел», «Сахарная голова», «Прыжок Любви» и кишмя кишели жены и дети дельцов средней руки из Детройта, Сагино и Чикаго.

Хозяйка гостиницы, серолицая женщина, которую все звали Администрация, заставляла их работать с шести утра и до позднего вечера. Они не только мыли посулу, приходилось пилить дрова, бегать с поручениями, чистить уборные, натирать полы, грузить багаж и выполнять уйму грязной работы.

Женская прислуга была сплошь из старых дев или разоренных фермерш, у которых мужья страдали запоем, единственным мужчиной был повар, ипохондрический канадец, полуфранцуз, который настаивал, чтобы его называли «мсье шеф»… Вечерами он сидел в своей бревенчатой каморке позади отеля, пил настойку опия и бормотал что-то божественное.

Через месяц, в первую же получку, они завернули свои пожитки в газету, шмыгнули на борт «Джуниаты» и отплыли в Дулут. Билеты поглотили весь их капитал, но они были счастливы, стоя на корме и наблюдая, как уходили в озеро отороченные бальзамином берега и поросшие сосною холмы Макинака.

Дулут, балочные остовы новых построек вдоль пристани, хижины по окрестным холмам, и высокие тонкие трубы, и беспорядочное скопище плечистых элеваторов, и дым заводов – все чернело на фоне огромного желто-розового заката. Айк стремился познакомиться с красивой темноволосой девушкой и не расположен был покидать пароход.

– Да она на тебя и глядеть не хочет, не по зубам кусок, – дразнил его Мак.

– А что ни говори, старуха нам обрадуется, – говорил Айк, спускаясь по сходням. – Я почему-то думал увидеть ее на пристани, хоть и не извещал, что мы едем. Ну, брат, и накормят нас сегодня.

– А где она живет?

– Недалеко. Идем. Ты знаешь, не расспрашивай про моего старика – он, понимаешь, немного стоит. Сейчас, кажется, в тюрьме. Старухе очень круто приходилось, пока она вырастила нас, ребят… У меня ведь еще два брата в Буффало. Но я с ними не в ладах. Мать живет вышиванием, варит варенье, печет пирожные, продает всякую мелочь. Одно время она работала в булочной, но потом у нее разыгрался прострел. Она и сейчас еще была бы видная женщина, если б не эта чертовская бедность.