Солнце, которое светит ночью - Александра Дмитриевна Тельных

На этом лектор остановился, обвел глазами аудиторию и, влепив щелбан спящему на первой парте студенту, продолжил:

— Итак, античность. В те времена были четкие правила и незыблемые законы поведения человека в конкретных типах ситуаций (вся «Иллиада» об этом). Есть то, что предначертано, предопределено богами, и этого плана надо придерживаться. Получается, что истина есть, надо приложить усилия, чтобы ее узнать. Все три пласта (природное, социальное, духовное) равны, полностью совпадают между собой: я хочу того, что хочет социум, а социум хочет того, что хочет Бог, а я согласен с социумом и Богом. Но после Трои, когда доступ к Богам стал закрыт, все немного усложнилось. Теперь были Дельфы, в Дельфах оракул, а ещё где-то ходил Тиресий. Только вот, что делать, если ты не оракул и не Тиресий? Тут появляется Софокл с царём Эдипом. Так вот Эдип, желая добиться справедливости и правды, рыл себе яму. Он бежал из города, чтобы не сбылось ужасное пророчество (а ему было предначертано убить своего отца и жениться на своей матери), но своим побегом воплотил его в жизнь. И что хотел Софокл сказать? От судьбы не убежать, мы все пешки?! Неа. Тем, кто имеет смелость смотреть в глаза правды, не жить в иллюзиях и забвении, прощаются даже их "грехи". Имейте смелость жить так, как вам предназначено. Чтобы понять, как Эдипа наградили Боги за его страдания, читайте «Эдип в Коломне». Однако время идёт. Вторжение других сил в устройство общества и война заставляют пересмотреть уклад жизни и подвергнуть сомнению непреложные истины. Появляются софисты, которые утверждают, что истины нет, а доказать можно все, что угодно. Слава богу, есть Сократ, который утверждает, что истина есть, и она находится внутри человека. Нельзя написать свод правил, который бы определил действия человека. Нужно, чтобы внутри у него были ценностные ориентиры, на которые он будет опираться, принимая решения в той или иной ситуации. Так начинается борьба свода законов и предписанного поведения с личными решениями индивидуума. Больше нет мира героев, которые четко понимали, что есть добро. Появляется мир софистов, которые доказывают что-угодно в зависимости от своей выгоды. Медея Еврипида не может жить в мире, в котором продаются семейные клятвы, где Ясон трактует все свои действия так, как выгодно ему, где нет истины, на которую можно опереться. И именно Еврипид провозглашает жертву способом борьбы с погружающимся во тьму невежества миром. Далее литература в связи с ростом численности населения провозглашает частную жизнь выше общественной. Почему? Раньше город был маленький, и мнение каждого человека играло огромную роль, но когда число людей выросло, то роль эта снизилась, если не сказать, что вовсе исчезла. Участвовать в беспределе тиранов уже не очень хотелось. Тогда неотерики получили возможность подумать о себе, и пришли их мысли к любви, конечно. С этого момента понемногу любовь к женщине становится способом прихода к Богу, но очень медленно. Доползем только к семнадцатому веку.

На этом лекция прервалась, потому что Вадима Юрьевича вызвали на предзащиту дипломов. С того момента Страхов каждую неделю приходил на лекции к профессору, после которых обязательно оставался, чтобы обсудить возникшие у него вопросы. Оба они чувствовали особую связь друг с другом и дорожили сложившимися между ними дружескими отношениями.

Страхов оставил машину на парковке университета, зашел в здание и поднялся к аудитории, где должен был работать профессор. Лицо Страхова озарилось детской улыбкой, когда он нашел профессора, согнувшегося за столом перед исписанными листами.

Профессор не был очень стар, но и молодость его уже давно отжила своё. Жены и семьи Вадим Юрьевич никогда не заводил, потому что, как он сам любил говорить, литература не терпит любовниц. На вопрос о детях отвечал неизменно, что у него их каждый год по сто двадцать штук, куда же еще больше. Он посвятил всю свою жизнь преподаванию и литературоведению и преуспел в двух этих областях, но многие ученики злились на него за склонность выделять из общего количества студентов нескольких любимчиков и уделять всё внимание им.

Вадим Юрьевич слыл человеком вспыльчивым, но отходчивым и добродушным. Цикличность его настроения иногда управляла им, однако, большую часть времени он мог это контролировать. В период упадка сил, он брал меньше лекции или вёл их в форме эвристических бесед, а периоды подъёма возил студентов на конференции и семинары по стране. Лекции профессора имели большой успех, на них приходили даже родители студентов и студенты с других факультетов. Один из учеников Вадима Юрьевича предложил заснять лекции и выложить их на какую-нибудь онлайн платформу, но профессор наотрез отказался и заявил, что знания передаются только так: «вы мне в рот смотрите, а я в ваши головы через этот рот прямо к мозгу знания передаю, никак иначе».

— Здравствуйте, профессор! — поднимая вверх свои широкие розовые скулы, пробасил Страхов и протянул руку.

— Давно не заходил, мой друг, — радостно приветствовал его старый профессор, убирая в стол исписанные синей пастой листы, и ответил на рукопожатие. — Выглядишь тревожным. Что-то случилось?

— Наташа вам уже говорила, наверное, что мой друг пропал, — изменившись в лице, ответил Страхов.

Вадим Юрьевич хитро прищурил узкие глаза и протянул:

— Сказала недовольно пару слов, но не больше.

— Она не в восторге от того, что я ему помогаю, — грустно заметил Страхов.

— Чем же вызван ее гнев? — подняв одну седую бровь и пристально посмотрев на адвоката, спросил профессор.

Вадим Юрьевич всегда поражал Страхова своей проницательностью и умением видеть настоящие мотивы поступков другого человека. И сейчас Страхов понимал, что вопросы, которые профессор задает ему, нужны только для него самого, он знал, что профессору уже давно понятна истинная причина их ссоры и его прихода в университет.

— Мой друг — человек очень сомнительной нравственности, — отчетливо произнес он, крепко сжав челюсти.

— Не вписывается в ее представления о добропорядочном гражданине? — предположил профессор, высовывая облысевшую макушку из-за раскрытой большеформатной тетради.

— Именно так, — кивая головой, рассеянно проговорил Страхов.

— А что же ты о нем думаешь? — захлопнув