Шура. Париж 1924 – 1926 - Нермин Безмен

Когда Шура оглядывалась назад и вспоминала все, что ей пришлось пережить, она думала, что способна справиться с любой жизненной неурядицей. Ей не хотелось принуждать к чему-либо мужчину, который согласился любить и оберегать ее, совесть бы не позволила ей этого. Однако в глубине души она все же с нетерпением ждала дня, когда Ален принесет ей кольцо и добрую весть о разводе. И в то же время одинокий голос ее сердца задавал лишь один вопрос: ответит ли она ему «да»?

Она бросила в бокал два кусочка льда, ломтик лимона и залила водкой. Поставив на граммофон пластинку со Вторым фортепианным концертом Рахманинова, Шура зажгла сигарету и вставила ее в мундштук. Вспомнив о том, как изменилась ее жизнь за последние восемь лет, она улыбнулась. Где же осталась та маленькая Шурочка из Кисловодска? Ах, если бы матушка могла увидеть ее прямо сейчас! Ее заплетенные в две косички светлые волосы теперь были подстрижены и уложены по последней парижской моде. На губах красная помада, а ногти выкрашены в алый цвет. Расшитое блестками шифоновое платье, драпированное под грудью, водка и сигареты сильно отличали ее от Шуры, жившей в России несколько лет назад. Екатерина Николаевна, наверное, упала бы в обморок, увидев свою дочь такой…

С затухающим смехом на губах она попыталась подавить в себе тоску по матери. А ведь отца она не видела еще дольше… Он умер от рака в начале революции.

Погруженная в свои мысли, она опустилась на кресло, стоявшее перед дверью, которая вела во внутренний дворик. Шура затянулась сигаретой и пригубила водку. Ей нравилось это состояние, оно совпадало с ее внутренним одиночеством. Одиночество, которое она испытывала, когда ее окружали другие, было иного толка.

Шура прислонилась к высокой спинке кресла и снова затянулась сигаретой. На мгновение дым, собравшийся у ее лица, отступил к прохладе оконного стекла. Она заметила, как побелели балкон, кованые кресла и перила. Снег продолжал валить. Снежинки падали суетливо, как тайные любовники, спешившие друг к другу, но их ровное падение то и дело прерывалось сильным порывистым ветром.

На мгновение Шуре показалось, будто она наблюдает за своей жизнью и судьбами тех, кто повстречался ей на этом пути, – ветер, внезапно обрушившийся на балкон, облизывал скопившиеся груды снега и с пронзительным свистом сбрасывал их вниз, как пыль. Шура в бессилии подумала о том, куда дальше приведет ее судьба, где ей предстоит укрываться и с кем коротать вечера. Она дрожала, холод пробирал ее до костей. Однако холод тот исходил не от снега. За многие годы она уже привыкла к этому чувству, этому одиночеству, этому отчаянию. Она могла разделить его только с Сеитом и только ему доверяла свои самые сокровенные тайны. А теперь он был далеко. И пока не постучат в дверь, пока не взойдет солнце, пока не остановится снег, пока не закончится водка, пока она не встанет с места и пока не замолкнет музыка – образ Сеита будет обнимать ее, и она будет чувствовать его губы на своих руках, на своей шее, на своей груди и на своих губах… Он всегда такой теплый, у него горячее сердце и кожа, и он всегда приходит вовремя – именно тогда, когда его так не хватает…

Мелодичный звонок в дверь вернул ее в настоящий мир. Она поднялась, передернув плечами, будто бы очнулась от глубокого сна. Шура оставила сигарету в пепельнице и, взяв в руки бокал с последними глотками водки, направилась к двери. Она знала, что это Ален. Несмотря на то что у мужчины был ключ, он всегда звонил и ждал, пока не откроется дверь, будто бы прося разрешения у Шуры войти в ее таинственный мир. Легким движением руки поправив волосы и придав своему лицу счастливый вид, она распахнула дверь.

Ален стоял перед ней в своей капитанской форме и, улыбаясь, протягивал букет белых орхидей. Он обнял ее, и в его взгляде она увидела, как сильно он скучал. Она утонула в объятиях и поцелуях и обнимала Алена в ответ, вдыхая аромат его лосьона и цветов. Она медленно воссоединялась с мечтами и образами, которые всплывали перед ней, когда она в одиночестве пила водку. Шура очень нуждалась в том, чтобы ее одиночество приняли и посочувствовали ему. Ей хотелось довериться кому-то, и она крепко обняла мужчину за шею. Ален улыбнулся.

Шура прекрасно знала, что неловкие мгновения этой встречи скоро сменятся порывами страсти. Мысль об этом согрела ее.

– Впустишь меня? – прошептал он ей на ухо.

Шура, рассмеявшись над своей неловкостью, отступила. Взяв цветы, она наблюдала за тем, как Ален переносит в комнату чемодан и шляпу, оставленные снаружи. Закрыв дверь, она подошла к нему и, чмокнув в щеку, сказала:

– Великолепный букет, благодарю тебя. Пойду поставлю его в вазу.

– Сначала я хотел добыть для тебя синие ирисы, но, увы, сейчас не сезон.

– Любимый, эти цветы тоже прекрасны. – Голос Шуры донесся из кухни, куда она ушла, чтобы найти подходящую вазу.

– Но ирисы ты любишь больше…

Ален не стал разбирать вещи и, сняв пальто, подошел к Шуре. Он обнял ее, стоявшую у крана и перебиравшую орхидеи, и, коснувшись губами ее волос, сказал:

– Я всегда хочу дать тебе то, что ты любишь больше всего.

Шура повернулась и ласково погладила его щеку.

– Никто из нас не может постоянно давать другому только то, что он любит, Ален.

Она вновь обратила свое внимание на цветы и, чуть погодя, продолжила:

– Даже если это и мы с тобой…

Пытаясь скрыть проскользнувшую в ее голосе грусть, она взяла в руки вазу и повернулась к мужчине:

– Но я могу предложить тебе твой любимый напиток.

Ален нежно приобнял ее за плечи и поцеловал в лоб.