Черный обелиск - Эрих Мария Ремарк

Вечер оказывается еще мучительнее, чем день, мягкий свет его обманчив. Я видел Изабеллу в часовне. Сияние свечей плыло над ее головой. Она сидела почти неподвижно. При звуках органа лица больных казались бледными плоскими лунами. Изабелла молилась: она была здорова.

Не становится легче и после службы. Мне удается перехватить Женевьеву при выходе из часовни и пройти с ней вперед. Вот и аллея. Я не знаю, что мне сказать. Женевьева кутается в пальто.

— Какими холодными становятся вечера, — замечает она.

— Да. Вы уезжаете на этой неделе?

— Да. Хотелось бы. Давно я не была дома.

— Вы рады?

— Конечно.

Говорить больше не о чем. Но я не могу сдержаться, ведь я слышу те же шаги, и так же белеет ее лицо в темноте, и в душе возникает то же мягкое предчувствие.

— Изабелла, — произношу я, пока мы еще в аллее.

— Простите, как вы сказали? — удивленно спрашивает она.

— Ах, — отвечаю я, — просто я назвал одно имя.

На мгновение она задерживает шаг.

— Вы, наверное, ошиблись, — отвечает она затем. — Меня зовут Женевьева.

— Да, разумеется. Изабеллой звали кого-то другого. Мы иногда об этом с вами говорили.

— Да? Может быть. Ведь говоришь о стольких вещах, — виновато замечает она. — Поэтому иной раз кое-что и забываешь.

— О да!

— Это кто-нибудь, с кем вы были знакомы?

— Да, более или менее.

Она тихонько смеется.

— Как романтично. Извините, что я не сразу сообразила. Теперь я припоминаю…

Я смотрю на нее с изумлением. Ничего она не помнит, я же вижу, она лжет, чтобы не быть невежливой.

— Ведь за последние недели произошло так много, — бросает она легким тоном и чуть свысока. — В таких случаях у человека в голове возникает некоторая путаница. — И затем, чтобы снова сгладить свою неловкость, она спрашивает: — Ну и как же все это шло дальше в последнее время?

— Что именно?

— Да то, что вы хотели рассказать об Изабелле.

— Ах, это? Да никак. Она умерла.

Женевьева в испуге останавливается.

— Умерла? Как жалко! Простите меня, я же не знала…

— Ничего. Наше знакомство было очень мимолетным.

— Умерла внезапно?

— Да, — отвечаю я. — Но так, что она сама даже не заметила. Это ведь тоже чего-нибудь да стоит.

— Конечно, — она протягивает мне руку. — И я искренне жалею…

Рука у нее крепкая, узкая и прохладная. Лихорадочности в ней уже не чувствуется. Просто рука молодой дамы, которая слегка оступилась, но потом все исправила.

— Красивое имя — Изабелла, — замечает она. — Свое имя я раньше ненавидела.

— А теперь уже нет?

— Нет, — приветливо отвечает Женевьева.