Трибуле - Мишель Зевако

– О! Смотри-ка! А ты плел, что у тебя нет денег!

– Я сказал, что вы их не найдете. Идите, если вы мне поверили.

– Хорошо! Я пойду. Оставайся здесь, Фанфар, – и Кокардэр исчез в ночи.

Минут через десять он вернулся. Его кто-то сопровождал. Это и был Манфред.

Молодой человек, тщетно стараясь скрыть волнение, спросил:

– Вы говорите, что пришли из Лувра?

– Да! – сказал Трибуле, пытаясь различить в ночной тьме говорившего. – Вы тот человек, которого зовут Манфред?

– Да, это я, – возбужденно ответил Манфред. – А вы? Кто вы?

– Узнаете, когда мы останемся одни.

Манфред несколько секунд колебался.

– Вы от кого-то пришли? – спросил он.

– Нет! Но у меня есть новости, которые вас, может быть, заинтересуют.

– Идемте! – согласился Манфред.

Трибуле вытащил из пояса два экю и протянул по одному из двух мошенников. Они отвесили глубокий поклон и поблагодарили:

– Спасибо, мой принц!

Манфред увел Трибуле, и в сотне шагов от места встречи они вошли в дом, поднялись по освещаемой лампой лестнице. Потом Манфред ввел шута в просторную комнату, комфортно меблированную. В подобном квартале обстановку можно было бы назвать даже шикарной.

По комнате с лихорадочным возбуждением, сжав кулаки, ходил бледный молодой человек. Это был Лантене.

В кресле расположилась всхлипывавшая женщина; возле нее стояла девушка. Она тоже плакала, обняв сидевшую женщину, и их слезы смешивались. Это были мадам Доле и ее дочь Авет.

Трибуле распахнул плащ и степенно начал:

– Мир всем вам… Вижу по вашей горести, что к вам заглянул король Франциск…

– Короля здесь не было, – в тон ему отвечал Лантене, – но именно благодаря ему разразилась беда, затронувшая всех нас.

Трибуле жестом выразил сочувствие, а потом последовал за Манфредом в соседнюю комнату. Молодой человек предложил ему стул и спросил:

– Месье, окажите мне честь и скажите, кто вы?

Трибуле жадно изучал лицо Манфреда. Это же был человек, которого любила Жилет! В эти минуты он отдал бы десять лет жизни, чтобы получить способность читать в сердце этого юноши, догадаться о его мыслях, узнать про его жизнь, его характер…

По его уверенному взгляду Трибуле догадался о твердости и решимости, широкий лоб предполагал недюжинный ум, в улыбке читалась доброта, широкая грудь выдавала силу, по ней можно было догадаться и об отваге этого юноши.

Манфред являл собой законченный тип светского кавалера… Если, конечно, не учитывать, что его образ жизни добавил некоторую жесткость взгляду. Ему были присущи мужская элегантность и гибкость человека, вынужденного подвергать свое тело тяжелым нагрузкам. И и в то же время разумность во взгляде пролагали пропасть между ним и простым наемниками того времени. Благородная простота в жестах позволяла отнести этого юношу к разряду тех людей, к которым с первого знакомства чувствуешь глубокую симпатию.

Пока Трибуле пылко и испытующе разглядывал собеседника, Манфред терпеливо ждал, хотя и немного смутился.

– Месье, – сказал он наконец, обнаруживая в голосе признаки подступающего гнева, – я не привык подвергаться столь долгому и тщательному изучению, с каким вы в эти минуты разглядываете мою личность. Каковы бы ни были причины вашего любопытства, вынужден сказать вам, что оно начинает тяготить меня. Прошу вас назвать себя. Меня зовут Манфред, и я сожалею, – добавил он не без горечи, – что не могу назвать более длинного имени… А вы кто, месье?

Очень медленно Трибуле ответил:

– А меня, месье, зовут отец Жилет!

Манфред сильно побледнел и едва слышно вскрикнул.

Руки его инстинктивно напряглись.

Но в то же мгновение весь его гнев и вся его боль, то есть вся его любовь, восстали в его душе. Образы короля и Жилет возникли перед ним, словно живые. И Манфред с ледяной холодностью ответил:

– Разумеется, это большая честь для меня – познакомиться с отцом любовницы ко…

– Несчастный! Не оскорбляйте! – взревел Трибуле, распрямляясь. Он весь дрожал. – Способны ли вы, – добавил шут, – не заплакать кровавыми слезами, бросив столь ужасное подозрение на самую чистую из дочерей… Прощайте, месье… Я ошибся… Простите меня…

Трибуле направился к двери.

Тогда Манфред одним прыжком оказался между гостем и дверью. Он схватил Трибуле за кисти рук и низким, посвистывающим, ломающимся от напряжения голосом выдохнул:

– Что вы сказали? Что вы сказали?

– Я сказал, что вы оскорбили лилейную чистоту…

– Вы говорите, что Жилет нет в королевских покоях! Повторите! О, бога ради, повторите! Убедите меня!.. Поклянитесь мне!

– Я сказал, что Жилет незапятнанно чиста.

Манфред закричал, призывая Лантене.

– В чем дело? – спросил тот от порога.

Он угрожающе посмотрел на Трибуле.

Манфред кинулся ему в объятия.

– Что случилось, брат! Что случилось! А вот что: я незаслуженно подозревал ее, я ужасно несчастен и в то же время я безмерно счастлив в эту минуту.

– Брат, – серьезно сказал Лантене, – я тоже счастлив, как и ты.

И это было так возвышенно, что Лантене произнес эти слова здесь, тогда как в паре шагов от него та девушка, которую он обожал, исходила слезами и никто не мог утешить ее горе. Манфред подошел к Трибуле и взял его за руку.

– Она в Лувре?

– Там ее больше нет! Ее похитили.

– Похитили! – вскрикнул Манфред с дрожью. – Кто? Когда?

– Когда? Три дня назад… Кто? Не знаю. Сначала я подозревал короля, но… убедился, что он, по меньшей мере – в этом преступлении, не виновен.

– Похищена! Похищена! – Манфред возбужденно ходил по комнате. – О, я найду ее! А я, жалкий, подозревал ее!.. Да, да… найду ее, даже если мне придется весь Париж залить кровью и предать огню!

Он внезапно повернулся к Трибуле:

– А почему вы пришли сообщить об этом …именно мне?

– Потому что она говорила мне о вас.

– Она вам говорила обо мне?

– Да… И при этом плакала…

– Продолжайте! О! Продолжайте!

– Она плакала, потому что вы презирали ее, потому что вы не любили ее!

– О силы ада! Это я-то ее не любил! И вы говорите, что она плакала? Но тогда… О, тогда!

– Да… да, – ласково сказал Трибуле.

Через мгновение Манфред оказался в объятиях Трибуле, беспрерывно бормоча какие-то слова, называя шута своим отцом, в общем – пускаясь на все те экстравагантные выходки, которые совершают только раз в жизни, в тот единственный час, когда от бешеной безнадежности не быть любимым дорогим существом внезапно переходят к чудесной уверенности в обратном!